For You Entertainment

Adam Lambert — Welcome to the Show (feat. Laleh) Welcome to the show, welcome to the show, We're gonna make it, we're gonna make it. You're not alone, you're not alone, We're gonna make it, we're gonna make it. Две недели после возвращения в Гравити Фолз пролетели как одно долгое, жаркое мгновение. Сначала был покой — странный, непривычный после тура, после ссор, после грозы на крыше в Детройте. Диппер отсыпался, привыкая к тому, что просыпаться можно не в трясущемся автобусе и не в гостиничном номере с чужим постельным бельём, а в собственной кровати, где простыни пахли домом. Билл ремонтировал гитары в своём гараже за железной дорогой — том самом, где они впервые сказали друг другу «я люблю тебя», — а вечерами они встречались в квартире Диппера и не могли оторваться друг от друга. Они готовили ужин, который почти всегда подгорал, потому что кто-то обязательно прижимал кого-то к кухонному столу, и яичница превращалась в уголь, пока они целовались, забыв обо всём. Они смотрели старые фильмы, из которых не помнили ни единого кадра, потому что руки Билла скользили под футболку Диппера, а губы находили шею, ключицы, плечо, и к финальным титрам они уже лежали на диване, сплетённые, полуголые, с искусанными губами и сбитым дыханием. Они трахались каждую ночь — на кровати, на диване, в душе, на балконе под холодным осенним небом, где пар от их дыхания смешивался с дождём, — и каждый раз это было как в первый. Даже лучше. Потому что теперь между ними не было стен. Стены рухнули в Детройте — когда Билл стоял на крыше под грозой, а Диппер сидел в гримёрке среди осколков разбитого стакана и писал в блокнот слова, которые боялся произнести вслух. Стены рухнули в лесу — когда Диппер показал Биллу этот блокнот и назвал своё настоящее имя, Мэйсон, и Билл не ушёл. И теперь, когда стен не осталось, всё было по-другому. Горячее. Честнее. Свободнее. Но всё изменилось, когда пришло письмо. Венди прислала его ранним утром, когда Диппер ещё лежал в кровати, прижавшись спиной к груди Билла. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, рисуя на стене косые золотые полосы. Телефон пиликнул, и Диппер, не открывая глаз, нашарил его на тумбочке. Венди: Проверь почту. Там кое-что интересное. И не говори, что я тебя не предупреждала. Он проверил. Письмо было от редактора «Rolling Stone» — не от Кэтрин Холт, слава всем богам, а от главного. Заголовок гласил: «DipBill: История года — от скандала до триумфа». Редактор писал длинное, почти подобострастное письмо о том, что их история — лучшая музыкальная драма года, что их возвращение после кризиса вдохновило тысячи людей, что тираж журнала с их интервью стал самым продаваемым за последние пять лет. И — самое главное — они предлагали организовать финальный концерт в «The Mystery Shack». Трансляция на всю страну. Прямой эфир. Камеры, которые увидят всё. — Билл, — позвал Диппер, не отрывая взгляда от экрана. — Билл, просыпайся. — Ммм? — Билл, уткнувшийся лицом в подушку, приоткрыл один глаз. Его светлые волосы растрепались, на плече красовался свежий засос — вчерашний, оставленный в три часа ночи, когда они не могли уснуть и решили, что лучшее снотворное — это оргазм. — Пожар? Наводнение? Венди наконец родила? — Хуже. Слава. Билл сел, потянулся, как большой хищный кот — мышцы перекатились под золотистой кожей, — и взял телефон. Пробежал глазами по тексту. Его брови поползли вверх, и знакомая улыбка-трещина заиграла в уголках губ. — Они хотят, чтобы мы снова выступили, — сказал он. — Здесь. В «The Mystery Shack». Финальный концерт. Трансляция. Камеры. Вся страна будет смотреть. — Да. И это будет последний концерт. Финал. — Финал, — повторил Билл, пробуя слово на вкус. Он отложил телефон и повернулся к Дипперу. — Звучит как конец. — Это не конец. — Диппер взял его за руку, переплёл пальцы. — Это завершение. А потом... посмотрим. Альбом. Европа. Всё, что захотим. Билл посмотрел на него долгим взглядом. В золотистых глазах заплясали знакомые искры — те самые, которые Диппер не видел со времён их лучших концертов, до тура, до Детройта, до всего. — Тогда давай сделаем это, — сказал он. — Но по-нашему. Без сценариев. Без «согласованных жестов». Только мы и музыка. — И пошлость, — добавил Диппер. — И пошлость. Много пошлости. Я не собираюсь вести себя прилично только потому, что на нас смотрит вся страна. — Ты никогда не ведёшь себя прилично. — Именно. — Билл наклонился и поцеловал его — коротко, но крепко. — И тебе это нравится. Подготовка к финальному концерту напоминала подготовку к войне — но в хорошем смысле. Венди взяла на себя всё: свет, звук, трансляцию, билеты, прессу, общение с технической командой, которая должна была установить камеры. Она металась по клубу с такой скоростью, что Стэн, сидевший в углу с банкой пива, заметил: «Если бы она так работала на меня, я бы уже владел сетью клубов». Венди в ответ показала ему средний палец и продолжила перебирать кабели, которые местные техники подключили, по её словам, «задницами, а не руками». Но главная подготовка шла в репетиционной. Они репетировали каждый день — до седьмого пота, до сорванных голосов, до дрожи в пальцах. Программа была не просто набором песен. Это была их история, рассказанная в хронологическом порядке. От «Strut» — дерзкой, быстрой, полной вызова, — песни, с которой всё началось, когда Билл впервые вошёл в гримёрку и пропел её прямо в губы Дипперу. Через «Ghost Town» с её одиночеством и тишиной. Через «Fever» с её похотью и жаром. Через «Runnin'» — песню о бегстве от себя, которая впервые прозвучала дуэтом. Через «The Original High» — песню о зависимости, о том, как невозможно забыть вкус первого поцелуя. И к финальной, новой песне, которую Диппер написал неделю назад. Она называлась «Welcome to the Show». Он написал её после того дня в лесу, когда показал Биллу свой блокнот и назвал своё настоящее имя. После того, как они лежали на мху под старым дубом, сплетённые, обессиленные, и Билл шептал «Мэйсон» снова и снова, как молитву. После того, как он понял: всё, что было раньше, — страх, контроль, маски, бесконечное одиночество, — привело его сюда. К этому человеку. К этой сцене. К этому моменту. Песня была приглашением. Не провокацией — праздником. Она говорила: «Мы прошли через всё. Мы здесь. И вы здесь. Добро пожаловать на шоу». Билл, когда впервые услышал её на репетиции, отложил гитару и долго молчал. Он сидел на стуле, глядя в пол, и его пальцы, лежавшие на коленях, чуть подрагивали. — Ты написал это для нас, — сказал он наконец. — Да. — Это... — Он осёкся, подбирая слова, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не голод. Не гнев. Не отчаяние. Что-то похожее на гордость. — Это лучшее, что ты когда-либо делал. И я хочу спеть её с тобой. — Ты будешь петь? — Буду. — Билл поднял глаза и усмехнулся. — У меня есть голос, помнишь? «Runnin'», «Fever». Я пел с тобой. Но сейчас я хочу спеть по-настоящему. Дуэтом. С тобой. Рядом. Диппер почувствовал, как внутри разливается тепло. Этот человек — наглый, циничный, хаотичный — собирался петь с ним дуэтом на финальном концерте. Перед всей страной. И в этом было что-то большее, чем просто музыка. — Тогда давай сделаем это, — сказал он. За день до концерта приехала Мэйбл. Диппер услышал её приближение за три секунды до того, как дверь распахнулась. Сначала — визг, пронзительный и радостный, как сирена. Потом — топот ног по лестнице. Потом — шорох чемодана, который она волокла за собой, не утруждаясь поднимать его на колёсиках. Дверь распахнулась, и Мэйбл влетела в квартиру, как разноцветный ураган. Свитер в яркую полоску, волосы, собранные в два высоких хвоста, и плакат в руках — «Мой брат — легенда, а его парень — горячий демон». Увидев Диппера, она бросила чемодан прямо в коридоре и кинулась ему на шею с такой силой, что он пошатнулся. — ДИППЕР! Я ТАК СКУЧАЛА! ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ ТАК, БУДТО ТЕБЯ ТРАХАЮТ РЕГУЛЯРНО И КАЧЕСТВЕННО! — МЭЙБЛ! — закричал Диппер, пытаясь вырваться из её объятий. — Ты можешь не орать на весь дом?! Здесь вообще-то соседи! — Плевать на соседей! — Она отпустила его, покружилась на месте и тут же заметила Билла, который стоял у окна с гитарой и наблюдал за происходящим с выражением человека, впервые увидевшего торнадо вблизи. — О БОЖЕ. О БОЖЕ, ЭТО ТЫ. ТЫ — БИЛЛ САЙФЕР. Я ВИДЕЛА ВСЕ ВИДЕО. ВСЕ. Особенно то, где ты на коленях. У меня есть вопросы. Много вопросов. Очень много. — Мэйбл, это Билл, — сказал Диппер, потирая рёбра после её объятий. — Билл, это Мэйбл — моя сестра-близняшка, стихийное бедствие, главная фанатка и причина, по которой я стал Диппером. Билл отложил гитару и шагнул вперёд с той самой ленивой грацией хищника, которая всегда заставляла Диппера задерживать дыхание. Его улыбка-трещина стала шире. — Наслышан, — сказал он. — Ты та самая, кто нашёл созвездие у него на лбу. Большая Медведица. Диппер. — Я! — Мэйбл гордо выпятила грудь. — Гениально, да? Я с детства была гением. — Гениально, — согласился Билл. — Но мне больше нравится настоящее имя. Мэйсон. Мэйбл на секунду замерла. Потом перевела взгляд на брата, и в её глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Он тебе сказал, — произнесла она тише. — Своё имя. Настоящее. — Сказал. После долгих уговоров, одной серьёзной ссоры и разбитого стакана. — Он никому не говорил. — Мэйбл смотрела на Билла, и её взгляд был оценивающим, цепким. — Кроме меня, никто не знал, что он ненавидит «Диппера». Что он хотел быть просто Мэйсоном. Даже родители не знали. А тебе сказал. — Сказал, — подтвердил Диппер. — И я не жалею. Мэйбл ещё секунду смотрела на них обоих. Потом шагнула к Биллу и ткнула пальцем ему в грудь — туда, где из-под расстёгнутой рубашки виднелась татуировка в виде треугольника. — Тогда слушай сюда, гитарист, — сказала она, и её голос стал жёстким. — Я знаю Мэйсона с первой минуты его жизни. Я знаю, что он упрямый, колючий и прячется за блёстками. Я знаю, что он боится, что его бросят, даже если никогда в этом не признается. Я знаю всё. И если ты хоть раз — хоть раз! — заставишь его плакать не от счастья, я найду тебя. У меня есть боевой блестящий клей, коллекция острых заколок, два миллиона подписчиков в соцсетях и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Билл выдержал её взгляд, не моргнув. Потом медленно, без тени насмешки, ответил: — Я не заставлю его плакать. А если заставлю — только от счастья. И ты можешь прийти и склеить меня этим клеем. Но тебе не придётся. Мэйбл смотрела на него ещё несколько секунд. Потом её лицо расплылось в широченной улыбке. — Ты мне нравишься, — объявила она и хлопнула его по плечу. — Ты опасный, но я тебя одобряю. — Она повернулась к Дипперу. — И, Мэйсон, если ты не женишься на нём, я сама это сделаю. — МЭЙБЛ! — ЧТО?! Я ПРОСТО ГОВОРЮ! Посмотри на него! Он высокий, он играет на гитаре, он смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение. Если ты его упустишь, ты идиот! — Я не собираюсь его упускать, — сказал Диппер, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Билл перевёл взгляд на него, и в золотистых глазах мелькнуло тепло. Вечером они сидели втроём в гостиной. Мэйбл устроилась на диване с огромной чашкой какао, которую сама себе приготовила, добавив туда гору взбитых сливок, шоколадную крошку и, кажется, маршмеллоу. Билл сидел в кресле, лениво перебирая струны «Золотого Глаза», и его пальцы выводили тихую, почти медитативную мелодию — ту самую колыбельную без названия, которую он когда-то играл Дипперу в пустом клубе. Диппер сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и чувствовал, как напряжение последних дней наконец отпускает. Мэйбл рассказывала истории из детства — смешные, нелепые, тёплые. Она была прирождённой рассказчицей. Про штаб на дубе она рассказывала в лицах, изображая, как десятилетний Диппер карабкался по веткам с блокнотом в зубах. Про поиски монстров — как они часами бродили по лесу с фонариками и картой, веря, что в Гравити Фолз водятся настоящие аномалии. Про день, когда Диппер упал в ручей и потерял блокнот, — этот рассказ она сопровождала драматическими жестами, изображая отчаяние брата. — Ты рыдал три часа, — смеялась она, размахивая чашкой. — Говорил, что там все твои секреты. Что это конец света. А потом нашёл его в кустах, мокрый, но читаемый. И знаешь, что ты сделал? Ты сел прямо в грязь и начал дописывать песню. О динозаврах. — О динозаврах? — Билл поднял бровь, и в его глазах заплясали искры. — Пайнс, ты написал песню о динозаврах? — Мне было десять! — Диппер закрыл лицо ладонями. — И я не хочу об этом говорить. — Я хочу услышать эту песню, — заявил Билл. — Мэйбл, у тебя есть текст? — Я помню припев наизусть! — радостно объявила Мэйбл и, прежде чем Диппер успел её остановить, запела:  — «Ти-рекс идёт, земля дрожит, он самый сильный, он победит!» — Я УБЬЮ ТЕБЯ! — Диппер вскочил, но Мэйбл уже спряталась за Билла, который смеялся — низко, хрипло, заразительно. — Это гениально, Пайнс, — сказал он, отсмеявшись. — Ти-рекс идёт. Ты должен включить это в следующий альбом. — Через мой труп. — Я запомню припев, — пообещал Билл. — И буду напевать его тебе каждое утро. Мэйбл смотрела на них, и её улыбка постепенно становилась мягче. Потом она вдруг сказала: — Знаешь, Мэйсон, я никогда не видела тебя таким. Даже когда мы были детьми, ты всегда прятался. Сначала за мной, потом за блокнотом, потом за этим своим образом. А теперь — нет. Ты счастлив. Диппер перевёл взгляд на Билла. Тот сидел в кресле, перебирая струны, и его лицо в мягком свете лампы было спокойным, почти умиротворённым. Он поймал взгляд Диппера и чуть улыбнулся — не наглой улыбкой, а той, что была предназначена только ему. — Я счастлив, — сказал Диппер. — Хорошо. — Мэйбл допила какао и поднялась. — Тогда я пойду спать. Завтра великий день. И, Билл... — Она остановилась в дверях и обернулась. — Спасибо. — За что? — За то, что видишь его. Настоящего. Она ушла, и в комнате стало тихо. Только дождь шуршал за окном да гитара Билла выводила знакомую мелодию. Диппер поднялся с пола, подошёл к креслу и сел на подлокотник. — Ну вот, — сказал он. — Теперь ты знаком с моей семьёй. — Она ураган, — ответил Билл, откладывая гитару. — И она любит тебя. Очень. — Я знаю. — И она одобрила меня. — Это редкость. Она мало кого одобряет. — Значит, я особенный. — Билл потянулся и взял его за руку. — Завтра, Пайнс. Завтра мы покажем всем. Всё, что у нас есть. Без страха. — Без страха, — повторил Диппер и наклонился, чтобы поцеловать его. Утро дня концерта началось с того, что Диппер проснулся с членом Билла в руке. Он не помнил, как это произошло. Видимо, во сне его пальцы сами нашли знакомую твёрдость — они спали в обнимку, и его ладонь просто скользнула вниз по животу Билла, под резинку его боксеров. Билл лежал на спине, закинув одну руку за голову, и смотрел на него с выражением сытого кота, который только что обнаружил, что завтрак сам пришёл к нему в постель. — Доброе утро, — промурлыкал он. — Решил начать без меня? — Я не специально. — Диппер отдёрнул руку, но Билл перехватил его запястье и вернул ладонь на место, прижав сильнее. — Не останавливайся. У нас концерт через несколько часов. Нужна разрядка. — Это твоя версия профессиональной подготовки? Подрочить друг другу перед выходом на сцену? — Абсолютно. — Билл притянул его к себе, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, голодным, с языком и зубами — совсем не сонным. Рука Билла скользнула под простыню, пальцы сомкнулись на члене Диппера, и тот застонал в рот Билла, чувствуя, как от каждого движения по телу разливается жар. Они дрочили друг другу в утренней тишине — быстро, жадно, без лишних церемоний. Ладони скользили по возбуждённой плоти, пальцы сжимались в знакомом ритме, и каждый выдох был громче предыдущего. Диппер кончил первым — с глухим стоном, изливаясь на живот Билла, чувствуя, как мышцы сводит от наслаждения. Билл последовал за ним через несколько секунд, выгибаясь дугой и рыча сквозь зубы, и его сперма смешалась со спермой Диппера на его животе. — Вот так, — выдохнул Билл, всё ещё тяжело дыша. Его пальцы, перепачканные, прошлись по груди Диппера, оставляя влажные дорожки. — Теперь ты спокоен. — Я никогда не спокоен с тобой. — Знаю. — Билл поцеловал его в плечо, задержавшись губами на коже. — В душ. Живо. У нас сегодня великий день. Остаток дня прошёл в приятной суете. Саундчек — последний перед финалом. Билл настраивал «Золотой Глаз» с особой тщательностью, проверяя каждый лад, каждую струну. Венди металась между пультом и сценой, ругаясь с местными техниками, которые, кажется, специально всё путали. Стэн сидел в углу, и сегодня на нём была чистая рубашка — знак того, что он воспринимает происходящее серьёзно. Диппер стоял у микрофона и молча смотрел в пустой зал. Стулья были расставлены ровно — сегодня их не задирали на столы. Барная стойка блестела. На стенах висели новые афиши — их лица, их имена, надпись «Финальный концерт. Прямой эфир». Он вспомнил, как стоял здесь много недель назад — один, без гитариста, со скомканной запиской в кулаке. И как открылась дверь, и вошёл свет. — Ты чего застыл? — Билл подошёл сзади и обнял его за талию, прижимаясь грудью к спине. Его подбородок лёг на плечо Диппера. — Вспоминаю. Первый день. Как ты вошёл. — Я помню. Ты был злой и колючий. — А ты был наглым и невыносимым. — Я до сих пор такой. — Билл поцеловал его в шею. — И ты до сих пор меня любишь. — Да. — Диппер положил ладони поверх его рук. — Люблю. Гримёрка. Запах пыли, старой обивки и апельсинового освежителя — того самого, который Венди стащила из круглосуточного магазина. Диппер сидел перед зеркалом и наносил грим. Последний раз перед финальным концертом. Сегодня он выбрал образ, в котором было всё: его прошлое и его настоящее. Тёмно-синяя рубашка, расстёгнутая до середины груди, открывающая шею, ключицы и край грудной мышцы. Чёрные брюки, сидящие низко на бёдрах. Блёстки — на скулах, на плечах, на груди, переливающиеся в свете лампы. Подводка — тонкая, но драматичная, уходящая стрелками к вискам. Он смотрел в зеркало и видел не маску. Не провокатора. Не образ. Он видел себя. Мэйсона Пайнса. И Диппера Пайнса. Впервые они смотрели на него вместе. Дверь открылась без стука — как всегда. Билл вошёл в своём концертном облачении: чёрные джинсы, сидящие так низко, что открывали косые мышцы живота и тёмную дорожку волос, уходящую под ремень. Жёлтый пиджак на голое тело, застёгнутый на одну-единственную пуговицу, которая, казалось, вот-вот расстегнётся. «Золотой Глаз» висел на ремне. Он встал за спиной Диппера и положил руки на его плечи — горячие, тяжёлые, шершавые от струн. Их отражения сошлись в зеркале. — Готов? — спросил Билл. — Готов. — Сегодня будет по-другому. Никаких сценариев. Никаких «согласованных жестов». Никаких планов. Только мы. — Знаю. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Как в тот первый раз — на «For Your Entertainment». Но теперь — без страха. — Билл наклонился к уху, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Потому что теперь ты знаешь, кто ты. Мэйсон Пайнс. Мой фронтмен. Мой парень. Мой. — Твой, — повторил Диппер, и это слово прозвучало как клятва. Он развернулся на стуле и притянул Билла к себе за лацканы пиджака. Поцелуй был глубоким, долгим, с языком. Билл ответил сразу, его руки скользнули под рубашку Диппера, пальцы прошлись по позвоночнику. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Тогда покажи им всё, — прошептал Билл. — Покажи им нас. Зал «The Mystery Shack» гудел, как улей перед роением. Люди стояли в проходах, сидели на столах, толпились у дверей. Камеры, установленные по углам сцены, ловили каждый ракурс — три оператора с ручными камерами, одна на кране, две стационарные. Трансляция шла в прямом эфире на всю страну, и Венди, колдовавшая за пультом, видела на мониторах, как растёт счётчик зрителей: сто тысяч, двести, пятьсот. Но Диппер, стоя за кулисами, не думал о камерах. Он думал только о том, что через минуту выйдет на сцену — и всё начнётся. В первом ряду, прямо у сцены, сидела Мэйбл. Она держала в руках плакат «Мой брат — легенда, а его парень — горячий демон» и уже вытирала слёзы, хотя концерт ещё не начался. Рядом с ней сидел Стэн — без пива, в чистой рубашке, и это было самым ярким признаком того, что сегодня особенный день. Венди за пультом показала Дипперу большой палец. — Пора, — сказал Билл. — Пора, — эхом отозвался Диппер. Они вышли на сцену, и зал взревел. Этот рёв был громче, чем на всех предыдущих концертах вместе взятых. Первая песня — «Strut». Свет ударил красным и золотым, дым заклубился по полу, и Диппер пошёл вперёд, сжимая микрофон. Но сегодня он не был провокатором, который играет роль. Он был собой — свободным, живым, настоящим. Каждое движение его бёдер, каждый взгляд на Билла были наполнены не хореографией, а желанием. Он не танцевал — он звал. Билл играл как демон, но в его игре больше не было агрессии. Только чистая, незамутнённая энергия, которая переливалась через край. На инструментальном проигрыше он подошёл к Дипперу и встал рядом, касаясь плечом. Их глаза встретились. — Everybody's looking for a way to let it go, — пропел Диппер, и его голос был ниже, чем обычно, интимнее. — I wanna see you lose control, — ответил Билл в микрофон, и это был не шёпот — это был рык, который прошил зал насквозь. Диппер сорвал микрофон со стойки и пошёл на Билла. Тот шагнул навстречу, и их груди столкнулись. Диппер провёл микрофоном по его губам — медленно, дразняще, чувствуя, как вибрация передаётся через металл. Свободной рукой он расстегнул единственную пуговицу на пиджаке Билла, и ткань распахнулась, открывая голый торс — блестящий от пота, с перекатывающимися мышцами. Зал взорвался. — I like it when you strut, strut, strut, — пел Диппер, и его ладонь скользнула по груди Билла, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно. — You're so hot, hot, hot, — закончил Билл, и его язык коснулся сетки микрофона, оставляя влажный след. Когда песня закончилась, они стояли, тяжело дыша, в дюйме друг от друга. Зал неистовствовал. Дальше была «Ghost Town» — медленная, щемящая. Свет стал синим, холодным. Диппер пел с закрытыми глазами, и его голос дрожал на верхних нотах. Когда он дошёл до «But I still feel you», Билл подошёл и встал за спиной, обхватив его за талию. Не для провокации — для поддержки. Диппер накрыл его руки своими, и они стояли так, пока зал затихал. «Another Lonely Night» — зал подпевал каждому слову. «Runnin'» — их дуэт. Билл пел, и его голос звучал как обещание. Они держались за руки, и это не было частью шоу. «The Original High» — песня о зависимости, о том, как невозможно забыть вкус губ. Диппер пел, глядя на Билла, и каждое слово было правдой. А потом настал момент «Fever». Свет сменился на пульсирующий красный и белый. Стробоскопы забились в бешеном ритме, разрывая темноту на рваные кадры. Диппер вышел на авансцену, и Билл последовал за ним, отложив гитару. Сегодня не будет инструментов. Сегодня только они двое — и микрофон. Музыка зазвучала из колонок, низкая и тягучая, как пульс. Билл начал двигаться — медленно, хищно, каждое его движение было наполнено грацией и обещанием. Его руки легли на бёдра Диппера, пальцы сжались, притягивая его ближе. Их пах встретился с пахом, и оба почувствовали твёрдость друг друга — горячую, пульсирующую даже сквозь слои ткани. Зал это видел. Камеры это видели. Вся страна это видела. — There he goes, my baby walks so slow, — запел Диппер, глядя на Билла сверху вниз, и его голос был пропитан желанием. Билл опустился на колени. Не резко, как в прошлые разы, — а медленно, плавно, как в трансе. Его пальцы расстегнули пуговицу на брюках Диппера — только одну, самую верхнюю, — и его губы прижались к обнажённой коже над поясом. Горячее дыхание обожгло низ живота. Зал взвыл. — Sexual tic-tac-toe, yeah, I know we both know, — выдохнул Билл в микрофон, который Диппер держал у его губ. Диппер запустил пальцы в его светлые волосы и оттянул голову назад, заставляя смотреть снизу вверх. Их глаза встретились. В золотистых глазах горел такой голод, что у Диппера подкосились колени, и ему пришлось опереться на плечо Билла. — I'm a show you what you want, I'm a give it to ya, — пропел он, и его бёдра подались вперёд, прижимаясь к лицу Билла. Билл прикусил косточку бедра — сильно, оставляя след, который завтра будет виден, — и зал застонал вместе с Диппером. Он поднялся одним текучим, хищным движением, вжал Диппера в микрофонную стойку и поцеловал. Грубо, глубоко, с языком, не заботясь о камерах. Его рука скользнула под рубашку Диппера, пальцы прошлись по позвоночнику, ногти царапнули кожу, оставляя красные дорожки. Диппер застонал в рот Билла, и микрофон, зажатый между их телами, усилил этот звук. — You give me fever, — пропел Диппер, срывая голос, глядя Биллу в глаза. — Fever, — ответил Билл, и это был рык. — You give me fever! На последнем аккорде Билл сдёрнул с себя пиджак и швырнул в зал. Кто-то из фанатов поймал его. Зал ревел. Мэйбл в первом ряду зажимала рот ладонью. Венди показывала большой палец обеими руками. Но главное было впереди. Свет сменился. Венди убрала все прожекторы, оставив только один золотой луч — тот самый, который горел на их первом концерте, на «For Your Entertainment». Дым заклубился по полу, мягкий и густой, как облако. Зал затих — чувствовали, что сейчас случится что-то важное. Билл взял акустическую гитару — ту самую, старую, облупившуюся, на которой он играл в пустом клубе в три часа ночи, когда они впервые почти поцеловались. Он сел на стул, стоявший у микрофона. Диппер сел напротив, на второй стул. Никакой хореографии. Никаких движений. Только они двое — лицом к лицу, колени почти соприкасаются. Билл начал играть. Первые ноты «Welcome to the Show» потекли по залу — чистые, прозрачные, как родниковая вода после долгой засухи. Диппер запел. — Welcome to the show, welcome to the show... Голос был чистым, без хрипотцы, без надрыва. Он пел для них — для всех, кто прошёл этот путь вместе с ним. Для Венди за пультом, которая верила в него даже тогда, когда он сам в себя не верил. Для Стэна, который дал ему сцену и работу, когда ему было семнадцать. Для Мэйбл, которая сидела в первом ряду и плакала, размазывая тушь по щекам. И для Билла. Всегда для Билла. Билл вступил на втором куплете. Его голос — низкий, хриплый, неотполированный — звучал как скала, на которую можно опереться. — You're not alone, you're not alone... Их голоса сплелись, и это был дуэт не идеальный, но настоящий. Они смотрели друг на друга, и в их глазах горел один и тот же огонь — тёплый, любящий, вечный. На припеве Билл отложил гитару. Встал. Подошёл к Дипперу и взял его за руку. Просто взял — и переплёл пальцы. Никакой провокации. Никакой хореографии. Просто жест, который сказал больше, чем любые слова. — We're gonna make it, we're gonna make it, — пели они вместе, и их голоса поднимались к потолку, заполняя каждый уголок зала. Зал встал. Люди держались за руки, плакали, подпевали. Мэйбл рыдала в три ручья, прижимая плакат к груди. Венди за пультом улыбалась так, что, казалось, у неё треснут щёки. А Диппер и Билл стояли на сцене, держась за руки, и пели о том, что они сделали это. Что они здесь. Что они вместе. Последний аккорд затих. И в наступившей тишине — такой глубокой, что было слышно, как дождь стучит по крыше, — Билл вдруг опустился на одно колено. Зал ахнул. Шестьсот человек одновременно задержали дыхание. Диппер замер, глядя на него сверху вниз. В голове пронеслось всё сразу: что он делает? Почему? Это же не... Билл достал из кармана джинсов медиатор — золотистый, переливающийся в луче софита. Он был новым, явно сделанным на заказ. На его поверхности что-то было выгравировано, но Диппер не мог разглядеть. — Что это? — выдохнул он. — Посмотри. Диппер взял медиатор дрожащими пальцами. Поднёс к свету. На золотистой поверхности изящным шрифтом было выгравировано: «Ты — моё любимое развлечение». Он засмеялся. Смех вышел срывающимся, мокрым от слёз, которых он не стеснялся — не здесь, не сейчас. — Вставай, придурок, — сказал он, хватая Билла за шкирку и дёргая вверх. — Ты уже делал этот трюк. На первом концерте, помнишь? — Это не трюк. — Билл поднялся, и в его глазах горел тот самый безумный, золотой огонь. — Это обещание. Настоящее. Я хочу, чтобы ты знал: ты — лучшее, что со мной случилось. И я никуда не уйду. Никогда. Диппер притянул его к себе и поцеловал — не для камер, не для зала, не для трансляции. Для них. Зал взревел так, что, казалось, дрожали стены. Камеры снимали это. Вся страна видела, как два человека на сцене маленького клуба в никому не известном городке целовались, и это было самое настоящее, что когда-либо показывали по телевидению. После концерта, когда камеры выключили, а толпа наконец рассосалась — фанаты долго не расходились, скандируя «DipBill», — они сидели на краю сцены, свесив ноги в пустой зал. Свет был погашен, только аварийные лампы горели тусклым жёлтым. Пахло дымом от дым-машины, потом и шампанским, которое Стэн открыл за кулисами и из которого они сделали по глотку. Венди ушла домой час назад, бросив на прощание: «Вы сегодня были на высоте. Не облажайтесь завтра в интервью. Я серьёзно». Мэйбл уехала, обцеловав обоих — Билла она чмокнула в щёку, Диппера расцеловала в обе щеки и в лоб, — и пообещала распечатать все фотографии и развесить их по всему дому. Стэн закрыл бар, собрал оставшиеся бутылки и отправился спать, сказав напоследок: «Внучатый племянник таки не опозорил семью. И этот его... тоже ничего». Они остались вдвоём. В пустом зале, на пустой сцене, где всё началось. — Ну что, Пайнс, — сказал Билл, глядя в тёмный зал. — Мы это сделали. — Нет. — Диппер положил голову ему на плечо, чувствуя, как его рука ложится на талию, притягивая ближе. — Мы только начали. Билл повернулся к нему. В тусклом свете аварийных ламп его лицо казалось вырезанным из золота и теней — острые скулы, линия подбородка, глаза, в которых всё ещё горел огонь. — Знаешь, что я хочу сделать? — спросил он, и его голос стал ниже, интимнее. — Догадываюсь. — Я хочу трахнуть тебя в той самой гримёрке, где всё началось. Прямо сейчас. Диппер почувствовал, как по телу прокатывается знакомая волна жара — та самая, которая всегда поднималась в ответ на этот голос, на этот взгляд. — Ты читаешь мои мысли. — Я всегда читаю твои мысли. — Билл встал и протянул ему руку. — Идём. Гримёрка встретила их тем же запахом, что и в первый раз: пыль, старая обивка, апельсиновый освежитель. Тот же продавленный диван, на котором они провели свою первую ночь. То же зеркало, перед которым Диппер когда-то стоял и не узнавал себя — а теперь узнавал. И тот же Билл, который теперь стоял напротив, сдирая с себя остатки концертного облачения. Жёлтый пиджак, который он успел накинуть после концерта, полетел на пол. За ним — джинсы, которые он расстегнул одним движением. Диппер смотрел на него, и его собственное тело отзывалось мгновенно — член твердел, дыхание учащалось, ладони становились влажными. Он всё ещё был в концертной рубашке, и Билл подошёл к нему, взялся за ворот и медленно, пуговицу за пуговицей, расстегнул её. — Помнишь наш первый раз? — спросил Билл, спуская рубашку с плеч Диппера. Ткань соскользнула на пол, и его пальцы прошлись по обнажённой коже — по ключицам, по груди, по рёбрам. — Помню, — выдохнул Диппер, чувствуя, как от каждого прикосновения по телу бегут мурашки. — Ты сказал, что не остановишься. — И не остановился. — Билл наклонился и поцеловал его в шею, туда, где бешено билась жилка. — И сегодня я тоже не остановлюсь. Он толкнул Диппера на диван. Тот заскрипел — точно так же, как в ту первую ночь, — и Диппер упал на спину, чувствуя, как старые пружины впиваются в лопатки. Билл навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его плеч, и в золотистых глазах горел тот самый огонь — голодный, собственнический, любящий. — Ты весь горишь, — заметил он, проводя ладонью по груди Диппера. Кожа была горячей, влажной от пота, оставшегося после концерта. — Это ты виноват. — Знаю. — Билл наклонился и провёл языком по его соску. Диппер выгнулся дугой, застонал. Язык прошёлся по второму соску, потом спустился ниже — по рёбрам, по животу, оставляя влажную дорожку. Билл целовал каждый дюйм его кожи, как будто пробовал на вкус. Его пальцы расстегнули брюки Диппера и стянули их вниз, освобождая твёрдый, пульсирующий член. — Ты вкусный, — пробормотал Билл, и его дыхание обожгло головку. — Как всегда. Солёный и сладкий. — Это сценический пот. — Нет. Это ты. Он взял член в рот. Глубоко, умело, с той же виртуозностью, с какой играл на гитаре. Его язык выписывал узоры, губы сжимались в идеальном ритме, и Диппер закричал — громко, не сдерживаясь, хватаясь за обивку дивана. Одна рука запуталась в светлых волосах Билла, сжимая, направляя. Билл работал ртом, доводя его до грани и отступая, пока Диппер не начал умолять. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Билл, пожалуйста. Я хочу тебя. Внутри. Сейчас. Билл поднял голову, и его губы блестели в тусклом свете. Он улыбнулся — сыто, довольно, — и поцеловал Диппера, позволяя почувствовать собственный вкус на его языке. — Перевернись, — сказал он. Диппер перевернулся на живот. Билл накрыл его сзади — горячий, тяжёлый, возбуждённый до предела. Его пальцы скользнули между ягодиц, надавили, проникли — медленно, но неумолимо. Диппер застонал, вжимаясь лицом в подушку. — Ты готов? — спросил Билл. — Я всегда готов для тебя. Он вошёл — резко, глубоко, до упора. Диппер вскрикнул, но это был крик наслаждения, а не боли. Его тело привыкло. Его мышцы помнили. И теперь каждый толчок был не вторжением, а возвращением домой. Они двигались в одном ритме — быстром, яростном, животном. Билл вжимался в него, его пальцы сжимали бёдра Диппера, оставляя новые синяки поверх старых. Его губы целовали плечи, зубы прикусывали кожу, и его голос шептал в ухо слова, от которых Диппер выгибался дугой и стонал громче: — Ты мой, Мэйсон Пайнс. Мой. Я никому тебя не отдам. Ты — лучшее, что со мной случилось. — Я твой, — отвечал Диппер, и его голос срывался. — Только твой. Они кончили вместе — ослепительной вспышкой, которая разорвалась внутри и выплеснулась горячей волной. Диппер закричал, чувствуя, как Билл изливается в него с низким, гортанным стоном. А потом они лежали, сплетённые, обессиленные, на продавленном диване, и единственным звуком в гримёрке было их рваное дыхание. Утро после финального концерта наступило не солнечным светом, а вибрацией телефона, который упал с тумбочки и теперь жужжал на полу, как разъярённый шмель. Диппер, который лежал на груди Билла, прижимаясь щекой к его плечу, застонал и попытался дотянуться до телефона. Поясница привычно ныла — но это была приятная боль. Знакомая. Любимая. Боль, которая говорила: ты жив, ты чувствуешь, ты любишь. — Не двигайся, — пробормотал Билл, не открывая глаз. Его рука, лежавшая на пояснице Диппера, сжалась. — Если это Венди, скажи, что мы умерли. — Это не Венди. — Диппер взял телефон и уставился в экран. — Ого. — Что? — Триста двадцать семь уведомлений. Твиттер, Инстаграм, новости, всё. Мы, кажется, снова в трендах. Билл приоткрыл один глаз: — Читай. Твиттер  тренд №1: #DipBillFinalShow Тренд №2: #WelcomeToTheShow Тренд №3: #DipBillForever @glamfanatic: Я НЕ МОГУ. Я ПРОСТО НЕ МОГУ. ОНИ ДЕРЖАЛИСЬ ЗА РУКИ. ОНИ ПЕЛИ ДУЭТОМ. ОН ВСТАЛ НА КОЛЕНО. ЭТО БЫЛО ЛУЧШЕЕ ШОУ В МОЕЙ ЖИЗНИ. #DipBillFinalShow @rock_sound_official: Финальный концерт Dipper Pines и Bill Cipher в «The Mystery Shack» войдёт в историю. Полный разбор — на нашем сайте через час. #WelcomeToTheShow @mabel_pines_official: МОЙ БРАТ — ЛЕГЕНДА. МОЙ БРАТ И ЕГО ГИТАРИСТ — ЛЕГЕНДЫ. Я РЫДАЛА. ВСЕ РЫДАЛИ. ВЫ ВСЕ ДОЛЖНЫ ЭТО УВИДЕТЬ. ❤️‍🔥😭🎸 #DipBillForever @conservative_voice: Снова этот разврат. Но на этот раз хотя бы без коленей. Хотя нет, колени были. Забудьте. #DipBillFinalShow — О, смотри, — Билл ткнул пальцем в экран, — консерваторы нами гордятся. «Хотя нет, колени были». Мы растём. — Заткнись. — Диппер пролистнул дальше, но улыбка уже растягивала его губы. Rock Sound Magazine — утренний выпуск «Welcome to the Show: Как Диппер Пайнс и Билл Сайфер переписали историю глэм-рока» «Вчерашний концерт в "The Mystery Shack" стал не просто финалом тура — он стал финалом целой эпохи. Эпохи, когда эти двое прятались за образами. Теперь образов нет. Есть только музыка. Есть только честность. Есть только два человека, которые держались за руки на сцене и смотрели друг на друга так, будто в зале никого не было. Если это не любовь, то мы не знаем, что такое любовь. Запись концерта уже собрала три миллиона просмотров за ночь. И это только начало». — «Если это не любовь, то мы не знаем, что такое любовь», — прочитал Билл вслух. — Красиво. Надо распечатать. — И повесить над сценой, — подхватил Диппер. — И над кроватью. — И над гримёрным диваном. Они переглянулись и засмеялись. Смех был хриплым после вчерашнего — после того, как они оба срывали голос на сцене, а потом и за сценой. Инстаграм — официальный аккаунт Dipper Pines Последний пост: фото с финального поклона — Билл на одном колене, протягивающий медиатор, и Диппер, смеющийся сквозь слёзы. Золотой свет заливает их обоих. Подпись: «Спасибо, что были с нами. Это только начало. 🔥 #DipBillForever» Комментарии (уже больше десяти тысяч): @rock_chick_99: Я ВЕРЮ В ЛЮБОВЬ. Я ВЕРЮ В РОК-Н-РОЛЛ. Я ВЕРЮ В ВАС. 🛐 @guitar_nerd_bill: Медиатор с гравировкой??? ГДЕ КУПИТЬ ТАКОЙ??? КТО ДЕЛАЛ НА ЗАКАЗ??? @bill_cipher_defense_squad: Билл, если ты это читаешь — ты лучший. Вы оба лучшие. Никогда не останавливайтесь. @dipper_pines (ответ): Не остановимся. Обещаем. ❤️ — Ты написал «обещаем», — заметил Билл, заглядывая в экран. — Да. — Ты никогда не даёшь обещаний. Ты всегда говорил, что это слишком серьёзно. — Ты меня научил. — Диппер повернулся к нему, и их глаза встретились. — Ты сказал: «Я не обещаю, я просто делаю». А я теперь хочу и обещать, и делать. И я обещаю тебе: я никуда не уйду. Никогда. Билл промолчал. Но его рука, лежавшая на пояснице Диппера, сжалась крепче, притягивая его ближе. И этого было достаточно. Где-то через час, когда они всё-таки выбрались из гримёрки и вышли на улицу, их встретил Гравити Фолз — всё такой же серый, всё такой же дождливый, всё такой же родной. Мокрый асфальт блестел. Сосны шумели под ветром. Где-то вдалеке лаяла собака. Диппер стоял на крыльце «The Mystery Shack» и смотрел на город, который был его домом. Билл стоял рядом, закинув «Золотой Глаз» на плечо. — Что теперь? — спросил Билл. — Теперь — всё, что захотим. Альбом. Тур по Европе. Интервью, где мы уже не прячемся. — И каждую ночь — ты и я? — И каждую ночь — ты и я. — Диппер повернулся к нему и улыбнулся. — И каждое утро — твоя рука на моей заднице. — Это святое. — Билл притянул его к себе и поцеловал — медленно, нежно, под моросящим дождём. — Я люблю тебя, Мэйсон Пайнс. — Я знаю. — Диппер поцеловал его в ответ. — Я тоже тебя люблю. И, Билл... — Что? — Добро пожаловать на шоу. Билл засмеялся, и его смех разнёсся по пустой улице, отражаясь от мокрых стен. — Это моя строчка, — сказал он. — Теперь наша. И они пошли домой — под дождём, под серым небом, вдвоём.