(не)взаимо

В море слов лишь один корабль спасения - тëплые (вообще не очень, но ладно, даже господа историки меняют историю, причём мировую, поэтому что есть в мире приукрашивание, а что враньё) строчки о закопанных чувствах, но чувства-то закопаны, поэтому говорить о них прямо и прямо нельзя, да и не прямо тоже - можно только молчать. Встречаться глазами каждый раз, жестами показывать не любовь, но ненавистную во всех смыслах привязанность привязанность, глупую, ещë не мëртвую, хоть и медленно, но верно умирающую. Ловить случайные прикосновения, граничащие по ощущению с порезами и огнестрельными от всё ещё ощущающихся резкими слов. Потому что, ну что поделать трагедия первой любово-ненависти или ненависто-любви апогей смысла переписанного мира. И трагика конкретной ситуации в том, что поначалу всë то же было как в около-сказочном, чуть-чуть романтичном, в большинстве тупо спокойном, а потом... Потом роковая ошибка, которая в сути своей почти случайна, но которая изменила вектор развития на противоположный. Единичный антиколлинеарный и всë: ошибка ещë в предположение, разворот на сто восемьдесят и рана от неромантичного ножа в спину вместо романтики пущенной по венам самыми нежными словами и жестами. По венам идут только гвоздики и розы, одни предвещают близкую кончину ещë когочего-нибудь, другие шипами царапая стенки сосудов, ускоряют еë. Прорастают везде горечью расставания. * Сердце не бьëтся, но идёт новыми трещинами поверх старых, кровоточа, но это мелочь. Проблемы от ухода Дазая из мафии в целом, а не от Чуи конкретно отдаются барабанной дробью в воздухе и это уже вообще не мелочь. Дазай исчезает как тень в полдень - ожидаемо из названия, но в мозгу всë равно отдаëт вопросом, а потом двумя, тремя, четырьмя... сотнями. Вопросов много, но ответов ждать тупо; между ними уже не то, что требует ответов, между ними уже пространное ни-че-го. Потому что пусть и печально, но ожидаемо, они друг друга не понимают, у них разность характеров, антиколлинеарность почти во всех аспектах; жизнь для себя и жизнь почти только для других (но обходя одного конкретного другого) - кредо не кредо, осознанный ли выбор или просто так сложились обстоятельства, но вытекающее только одно: баю-бай, спи спокойно, забыв о непрощëннных грехах и живи как живёшь, дорог много, и пусть все они и должны идти в Рим, но пока дойдёшь, то почти наверняка свернёшь не туда и окажешься в какой-нибудь Беларуси. * Чуя смотрит Дазаю вслед, когда тот уходит в янтарный закат в день конца. Единственное на что у него хватило совести - прийти и покаяться, грех не грех, но в его глазах допущение и навроде незакрытого гештальта; так - если новая жизнь гражданина отчаянно косящего под добропорядочного, то надо покидать с улыбкой, возможно дëргающейся от того, что губы разбиты, потому да- хаха, Чуя разбивает ему лицо, успевает вмазать даже не раз, а полтора (ай ополиджайз, бат итс бейонд юр май стренгт) Чуя вмазывает ему пару раз, но хочет от клокочущей злости превратить всë лицо в кровавую кашу и заставить извиняться, потому что даже при всë том самом несуществующем и другом другом, ранее между ними сказанном, это пиздец и это так быть не должно. Я как говорится извиняюсь, но правильно говорить - я прошу прощения, поэтому поймите и не простите - в обязательном порядке, примите и оставьте в покое навсегда - опционально, но крайне желательно. Чуя смотрит вслед и сжимает кулаки с уже засохшей чужой кровью - чужой, чужой, чужой: Дазай не в одно мгновение впринципе, но в одно мгновение окончательно превращается в чужого - в мафии есть хотя бы этот почти призрачный дух братства, чужого до мозга костей и сжимающихся кулаков - опционально, но крайне желательно, если с чужой кровью. Потому что для ситуации когда кидают, пусть и с таким скорбным, возможно (ага, конечно, разбежались, блять и прыгнули со скалы - разве что с крыши) искренне сожалеющим лицом, он до этого слишком много йни совершил, да, можно сказать что маленький был, хоть и удаленький с руководствующей должностью в большой организации и не сказать, что Чуя сам йню тоже не творил, он творил - но не так часто, а главное жёстко и радикально и не в такую сторону. Дазай человек по факту жёсткий - его хочется смягчить, но не объятиями и чашкой чая с ромашкой, а больше просто из принципа - кирпичом по черепушке, да так что до птср, хотя у него и так что-то похожее - от громкого жмурится, хотя сам же и не удостаивается надевать глушитель перед тем, как палить налево и направо прямо в помещении, жмурится от яркого света тупо всегда (может вампир - энергетический) и живёт в какой-то конуре на задворказ не мира сего. но Йокогамы: Чуя был в ней один раз, видимо в острую фазу чужого птср-а, когда тянет на ненужные нежности. Чую от такого, в чужом восприятии наверняка откровения, тогда тоже как-то пробивается не на слезу, но ненужную абсолютно вещь - попытку сказать про смысл их нахуй отношений, затереть микро тирадку про то, что нет "я" и "ты" есть только "мы", у нас блять социализм, ой, блять... Этот день потом и начинает именоваться не иначе как роковой ошибкой. Было до впивающихся в ладони ногтей наивно и тупо-тупо-тупо пытаться сказать такому человеку как Ос- (зачеркнуть, замазать, выкинуть в пучину памяти на съедение пусть даже и кошмарам о смерти дорогих людей) Дазай о чём-то таком. Да, неопределённости до пиздеца, ясного и чёткого ровно нихуя, даже небо над головой пасмурной и жизнь уже не на районе течёт, да и вообще камон, но они оба что-то вроде неопределённостей - бесконечно большие в статусе, влиянии и смысле для всего-всего в далёкой-далёкой перспективе и бесконечно маленькие при ближайшем рассмотрении здесь и сейчас. * Блять, какого хуя ностальгические пластинки всегда работают? Лучше бы синоптики так работали. А то дождь за окном такой, что даже чай с ромашкой не помогает, а весь плейлист заполнен либо меланхоличным до схождения с ума, либо таким, знаете, будоражищим нервы. Да и знаете, всё забыто и похоронено глубоко-глубоко, далеко-далеко, за тридевять земель, за высокими горами за широкими долами, за семьюдесятью морями. * В море слов лишь один корабль спасения, и они не в нём; в редкие встречи речь идёт не о любви, а о том, кто насыпет больше соли на ещё кровоточащие раны; "их" - не существует, лишь "я" и "я", две сломанные половинки, но не одного целого; понимания нет, любви нет, каждый сам за себя, а надо бы наоборот. Из единственно хорошего, оставшегося в депрессивное окончание так то, что где-где, а в бою они друг друга не оставят. В бою нет места для доверия, но камон, когда всё не так, как у людей, то можно смириться, как и с постоянно нарывающим чувством где-то там, глубоко в груди, прямо за рёбрами.