Я не отступлю

Вечер в их съёмной квартире был пропитан уютом и лёгкой, привычной суетой. Хёнджин, вернувшись с работы, уже успел переодеться в домашнее и теперь с усталым, но довольным видом разогревал ужин. В воздухе витал аромат жареной курицы — его фирменного блюда, которым он часто баловал Феликса. Тот, в свою очередь, сновал по кухне, как лисёнок, пытаясь хоть чем-то помочь, но в основном лишь мешаясь под ногами. — Слушай, ты опять его кормишь? — раздался из динамика телефона голос Джисона, их общего друга. — У тебя зарплата меньше, чем у того, кого ты угощаешь! Ты о себе вообще думаешь? Феликс, услышав это, лишь беспечно отмахнулся, отправляя в рот куриное крылышко. — Да ладно тебе, Джисон. У меня благодаря Хёнджину всегда есть еда. Он не жадный. Что хочешь, то и бери. А деньги... деньги — дело наживное. Хёнджин лишь усмехнулся, пододвигая к нему тарелку с ножками. — Ешь, пока не отобрал. А то знаю я тебя, завтра будешь голодным ходить. Но этот идиллический вечер был лишь затишьем перед бурей. Дверь квартиры распахнулась с грохотом около полуночи. На пороге стоял Феликс. Его обычно ясный взгляд был расфокусирован, на щеках играл нездоровый румянец, а от него самого исходил густой запах дешёвого алкоголя и уличной прохлады. Он пошатнулся и, не говоря ни слова, целенаправленно двинулся в сторону комнаты Хёнджина. — Феликс? Ты пьян? — Хёнджин отложил книгу и встал навстречу соседу. В ответ Феликс лишь что-то промычал и, обдав его волной перегара, буквально рухнул на узкую раскладушку Хёнджина. Койка жалобно скрипнула под его весом. — Ладно... залез ко мне на раскладушку... — пробормотал Хёнджин, пытаясь сдвинуть незваного гостя к стене, чтобы освободить себе хоть немного места. Простыни были свежими, и он мысленно застонал, понимая, во что они превратятся. Феликс же, найдя опору в виде плеча соседа, вцепился в него мёртвой хваткой. — Обними меня... — выдохнул он прямо в ухо Хёнджину. Голос был тихим и жалобным. — Мне одиноко... Хёнджин замер на секунду, чувствуя смесь раздражения и необъяснимой нежности. Он вздохнул и осторожно обнял пьяного соседа одной рукой. Феликс тут же расслабился, уткнувшись носом ему в шею. Тишину нарушил звук, громкий и раскатистый, словно выстрел из пушки в маленькой комнате. Хёнджин почувствовал, как лицо заливает краска стыда. — Феликс! — зашипел он, брезгливо морщась от запаха. — Ты издеваешься? Феликс лишь тихо хихикнул ему в плечо и засопел ещё глубже. Прошло два часа. В комнате стало душно и жарко. Феликс заворочался во сне, сбрасывая с себя одеяло и тяжело дыша. — Жарко... — простонал он сквозь сон. — Отодвинься... ты как печка... Хёнджин уже и сам обливался потом. Он аккуратно попытался высвободиться из объятий, но хватка Феликса была железной. — Может... может тебе стоит перелезть на свой диван? — с надеждой прошептал он в темноту. Феликс резко распахнул глаза. В тусклом свете уличного фонаря его взгляд казался почти трезвым и очень обиженным. — Ты меня выгоняешь? — голос дрогнул, как у ребёнка, у которого отняли игрушку. Хёнджин посмотрел на него: на растрёпанные волосы, на обиженно надутые губы, на этот абсолютно несчастный вид. Он снова вздохнул, на этот раз обречённо. — Нет... конечно нет... ложись давай... Он подвинулся ещё немного, освобождая место для двух тел на одной узкой раскладушке. Ночь обещала быть очень долгой и очень жаркой. Ночь превратилась в бесконечную пытку. Раскладушка, и без того узкая, казалась теперь орудием средневековой инквизиции. Хёнджин лежал, закинув руку за голову, и слушал тяжёлое, прерывистое дыхание Феликса. Тот ворочался, толкал его локтями, бормотал что-то бессвязное и снова проваливался в тревожный сон. К утру стало только хуже. Феликс побледнел, покрылся холодной испариной и застонал так жалобно, что у Хёнджина сжалось сердце. — Всё... всё... — прохрипел он, не открывая глаз. — Я умираю... Хёнджин закатил глаза, но паника в голосе друга была неподдельной. Он с кряхтением поднялся. Голова гудела от недосыпа. — Умирай молча, — буркнул он, но уже шёл на кухню. Кастрюля с водой загремела о плиту. Он бросил туда куриный суповой набор — всё, что осталось от вчерашнего пиршества. Ароматный пар должен был стать лекарством для измученного организма. Пока варился бульон, Хёнджин перерыл всю аптечку. Аспирин, ибупрофен, цитрамон... Он высыпал на ладонь пару таблеток и налил стакан воды. Вернувшись в комнату, он застал картину полного апокалипсиса. Феликс сидел на полу, прислонившись к дивану, и выглядел так, будто его переехал каток. — На, — Хёнджин сунул ему таблетки и воду. — Пей. Феликс покорно проглотил лекарство и снова уставился на него мутным взглядом. — Мне плохо... — Суп варится. Потерпи. Хёнджин попытался устроиться на диване, чтобы хоть немного поспать, пока друг не придёт в себя. Но не успел он закрыть глаза, как диван прогнулся под новым весом. Феликс, пошатываясь, перебрался к нему и бесцеремонно положил голову ему на колени. Хёнджин посмотрел на растрёпанную макушку, на бледное лицо друга и понял: это война. Он бы пережил друга, которому одиноко. Но не так же. Не в виде полуживого тела, которое постоянно пукает, стонет и занимает всю кровать. Смирившись с неизбежным, он запустил пальцы в волосы Феликса и начал тихонько массировать ему голову. — Спи уж... горе луковое... Суп скоро будет. В конце концов, даже у самого терпеливого человека есть предел. И этой ночью предел Хёнджина был пройден по всем пунктам. Бульон на плите томился на самом минимуме, лениво выпуская к потолку тонкие струйки пара. Запах курицы и пряностей уже пропитал всю кухню, обещая скорое спасение. Хёнджин, зевая, достал пучок зелёного лука. Осталось только нарезать и бросить в кастрюлю — финальный штрих, который превратит варево в лекарство. Но тут из комнаты донёсся новый, особенно жалобный стон. Хёнджин замер с ножом в руке и прислушался. Феликс снова заворочался, что-то пробормотал, а затем раздался звук, подозрительно похожий на урчание голодного зверя... или на бурю в животе. Хёнджин нахмурился и поставил миску с луком обратно на стол. Он принюхался к аромату бульона и вдруг уловил в нём едва заметную, но знакомую нотку. Чили. Перец. Острое. — Опять... — простонал он, уже понимая, в чём дело. Он открыл аптечку, пошарил рукой по полке за упаковкой пластыря и выудил оттуда потрёпанный пакетик с белым порошком — «спасатель желудка», как он его называл. Видимо, Феликс, помимо алкоголя, снова наелся какой-то дряни из ларька у метро. То ли лапши, то ли острых крылышек, которыми его угощал кто-то из друзей. Хёнджин вздохнул, взял стакан, насыпал туда порошок и залил водой. Смесь зашипела, превращаясь в мутную, неаппетитную жижу. — Ну держись, лисёнок... — пробормотал он, направляясь в комнату. — Сейчас будем лечить тебя по полной программе. В комнате было душно. Феликс лежал поперёк дивана, свесив одну ногу на пол, и выглядел так, будто готовился к встрече с предками. Хёнджин присел на край и осторожно потряс его за плечо. — Феликс. Просыпайся. Надо выпить лекарство. Феликс приоткрыл один глаз, посмотрел на стакан в руке Хёнджина и скривился так, будто ему предложили яд. — Это что... гадость? — Это то, что спасёт тебя от мучительной смерти, — безапелляционно заявил Хёнджин. — Пей. А потом будет суп. С зелёным луком. Твой любимый. Упоминание любимого супа сработало как заклинание. Феликс обречённо вздохнул, сел, обхватил стакан дрожащими руками и залпом выпил содержимое, стараясь не дышать. Хёнджин забрал у него стакан и снова потрепал по волосам. — Молодец. А теперь лежи тихо. Я принесу тебе еду. Он вернулся на кухню, наконец-то дорезал лук и бросил его в бурлящий бульон. Теперь оставалось только дождаться, когда друг придёт в себя хотя бы настолько, чтобы суметь поесть. И надеяться, что этот урок Феликс усвоит... хотя бы до следующего раза. Хёнджин распахнул окна настежь, впуская в душную, пропитанную перегаром и кислым запахом рвоты комнату шум ночного города и глоток свежего воздуха. Запах стоял невыносимый, словно внутри действительно что-то разложилось. Он поморщился, но промолчал, давая Феликсу продышаться. Феликс сидел на диване, сжавшись в комок и обхватив себя руками. Его плечи мелко дрожали. — Ты чего напился? Что-то случилось? — голос Хёнджина был тихим и ровным, без тени упрёка. Феликс поднял на него покрасневшие, больные глаза. По его щекам покатились слёзы. — Я... я вчера послушал друга, как он счастлив со своим парнем, — голос сорвался на шёпот. — Весь светится... А я? Кому нужен я? Даже ты меня не выдержал сегодня... Всхлипы стали громче, переходя в тихую, отчаянную истерику. Он закрыл лицо руками, словно стыдясь своей слабости. Хёнджин не стал ничего говорить. Он просто молча поставил перед ним на журнальный столик глубокую тарелку с горячим, исходящим паром бульоном. В густой золотистой жидкости плавали кусочки курицы и ярко-зелёные кольца лука. Феликс шмыгнул носом, глядя на тарелку сквозь пелену слёз. — Да ты сегодня, конечно, выдал, — спокойно произнёс Хёнджин, присаживаясь рядом на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Он говорил тихо, но твёрдо. — Но ты не всегда такой. Иногда ты другой. Он сделал паузу, давая словам дойти до затуманенного сознания. — Поешь. Станет легче. И давай без этих соплей. Ты мне нужен живым и хотя бы немного вменяемым. А то кто мне будет готовить завтраки? Он слабо улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку, и легонько подтолкнул тарелку ближе к Феликсу. — Кушай, станет легче. А парня... ну, найдём когда-нибудь всем, — Хёнджин подбирал слова осторожно, стараясь, чтобы голос звучал легко, но уверенно. Он не хотел, чтобы друг совсем расклеился, но и врать не собирался. Феликс хмыкнул, слабо улыбнувшись уголком губ. Он взял тарелку и, не церемонясь, принялся пить горячий бульон прямо через край, шумно втягивая жидкость и прожёвывая лук и кусочки курицы на ходу. — Ага, сейчас бульона выпью и пойдём... — пробормотал он с набитым ртом. — Я сейчас похож на чудовище, лучше в душ. Он одним махом допил остатки, поставил тарелку на стол и, пошатываясь, побрёл в ванную. Дверь за ним закрылась, и из-за неё полился шум воды. Хёнджин остался один. Он устало опустился на диван, прислушиваясь к гулу воды. Прошло десять минут. Пятнадцать. Полчаса. Вода всё не стихала. Наверное, Феликс стоял под струями, приходя в сознание, смывая с себя не только запах алкоголя и пота, но и вчерашнюю тоску. Наконец, щёлкнул замок. Дверь ванной открылась, выпуская клубы тёплого пара. На пороге стоял Феликс. Мокрые волосы были зачёсаны назад, на плечах висело полотенце, а тело скрывала чистая домашняя одежда. Бледность ещё не сошла полностью, но лицо уже приобрело оттенок, гораздо более близкий к здоровому. От него пахло мылом и свежестью. Он посмотрел на Хёнджина уже осмысленным, хоть и немного виноватым взглядом. — Лучше? — спросил Хёнджин, поднимая на него глаза. Феликс кивнул. — Гораздо. Спасибо... за всё. Он подошёл к дивану и осторожно сел рядом, оставляя между ними небольшое пространство — знак того, что он снова в себе и больше не будет навязываться. Но руку Хёнджина нашёл своей и легонько сжал её в знак молчаливой благодарности. Феликс выпил ещё одну, уже полную тарелку бульона, а затем, словно пытаясь вымыть из себя остатки вчерашней тоски, осушил две большие бутылки воды. Он лежал на диване, обложенный подушками, и время от времени в животе у него булькало — организм медленно, но верно возвращался к жизни. Взгляд был прикован к экрану телевизора, хотя вряд ли он понимал, что там происходит. Он просто лежал, вздыхал и периодически переводил на меня взгляд. Я сидел рядом в кресле и время от времени спрашивал: — Ну как ты? Живой? Он кивал или слабо улыбался, но потом снова уходил в свои мысли. И вот, после очередного моего вопроса, он посмотрел на меня как-то особенно грустно и тихо произнёс: — Теперь мне одиноко и плохо. А я не хотел такого эффекта... Я хотел как у друга. Чтобы обняли, погладили. И сказали, что всё будет прекрасно. В его голосе не было ни капли упрёка, только горькая, тихая правда. Он не искал жалости или драмы — он просто хотел того же тепла и уверенности, которые видел у других. Хотел почувствовать, что его любят не за что-то, а просто так. Что он тоже достоин того, чтобы его обняли крепко-крепко и пообещали, что всё обязательно наладится. Я молча пересел к нему на диван и, не говоря ни слова, притянул к себе. Обнял крепко, как он хотел, и погладил по влажным после душа волосам. — Всё будет прекрасно, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Слышишь? Всё будет хорошо. — Хёнджин, я для тебя просто бро. Ну, который готовит завтрак. К чему все эти «всё будет хорошо»? — голос Феликса был тихим, но в нём звучала какая-то обречённая мудрость. Его явно понесло на философские рассуждения, а это был верный признак того, что ему совсем хреново и голова всё ещё работает со скрипом. — Тебе самому не одиноко? Хёнджин, который в этот момент как раз поправлял съехавшее полотенце на плечах друга, замер. Он вздохнул, откинулся на спинку дивана и посмотрел в потолок, словно искал там правильный ответ. — У меня есть бро, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии. Он говорил абсолютно серьёзно. — А дела сердечные... мне некогда их заводить. Он повернул голову и посмотрел на Феликса. Взгляд был усталым, но честным. — Я бы с радостью, — продолжил он. — Но я к вечеру так устаю, что дальше будет, не знаю. А девушка — это свидания, встречи, «зарабатывай больше», претензии... Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Мне это сейчас не по карману. Ни по времени, ни по нервам. Быть одному проще. Спокойнее. Он снова посмотрел на друга, который слушал его, подперев щёку кулаком. — Так что ты — это максимум моего романтического потенциала на ближайшие лет десять. Привыкай. Он усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку, но в его словах сквозила горькая правда о жизни простого работяги, у которого все силы уходят на то, чтобы просто держаться на плаву. Феликс, конечно, немного обиделся на столь «романтический» максимум в виде супа для облегчения состояния. В его голове на секунду мелькнула картина: свечи, признания, а в реальности — бульон и лекция о нехватке времени. Но виду он не подал. Лишь едва заметно дёрнул уголком губ. Тем более, план «мужчина любит желудком» никто не отменял. Это была база, фундамент. Феликс был уверен: путь к сердцу Хёнджина лежит через его заботу и, как ни странно, через его же желудок. Оставалось только добавить к этой прочной основе немного... визуальных эффектов. Он лежал, переваривая и суп, и информацию, и в его затуманенном, но уже начинающем работать сознании начал зреть план. Если слова не работают, а усталость друга непреодолима, значит, нужно действовать на инстинктах. «Купить там супер соблазнительные трусы...» — мысль мелькнула яркой, дерзкой искрой. Не то чтобы он собирался их немедленно демонстрировать (в таком состоянии это было бы скорее комично, чем соблазнительно), но сама идея поднять себе настроение и поставить перед собой новую, хоть и немного нелепую цель, сработала как лекарство. Он представил лицо Хёнджина, если бы тот увидел его в чём-то подобном, и тихо хихикнул, тут же поморщившись от боли в висках. — Ты чего? — Хёнджин покосился на него с подозрением. — Да так... представил кое-что... — загадочно протянул Феликс, и на его бледных щеках впервые за вечер появился лёгкий румянец, не имеющий отношения к температуре. План был абсурдным. Но это был его план. И это придавало сил. Трусы, которые Феликс в итоге выбрал, были, мягко говоря, не тем оружием массового поражения, на которое он рассчитывал. В отделе мужского белья его энтузиазм быстро угас. «Супер соблазнительные» варианты сводились либо к нелепым боксёрам с бананами, перцами чили и игральными костями — это скорее для смеха на мальчишнике, чем для романтического эффекта, — либо к скучным однотонным трусам из дешёвой синтетики. В итоге, переборов себя и уже почти смирившись с поражением, он схватил первые попавшиеся с котятами. «Возьму вон с котятами», — подумал он обречённо. Цель, которая ещё утром казалась гениальной, пропала. Стало совсем грустно. Он даже поймал себя на мысли, что в женском отделе кружевные комплекты выглядят в сто раз интереснее и соблазнительнее, чем всё, что предлагали мужчинам. Преодолев неловкость, он даже подумал: «Могу и сестре купить...». На кассе, к его удивлению, ничего не спросили. Девушка просто пробила товар и поинтересовалась, нужен ли пакет. — Не надо, — буркнул Феликс, засовывая покупку в рюкзак. Это маленькое приключение странным образом придало ему сил. По крайней мере, он что-то сделал. Не сдался. Осталось только постирать обновку. Под вечер Хёнджин, как обычно, занимался домашними делами. Он вытаскивал из стиральной машины чистое бельё и развешивал его на сушилке. Он уже почти закончил, когда его взгляд зацепился за что-то знакомое. Он замер. На верёвке висели его собственные боксёры, а рядом с ними... кружевное, чёрное бельё. Хёнджин завис. В голове пронеслось сразу несколько мыслей: А как оно на нём смотрится? А давно это? Он взял кружевные трусики в руки, рассматривая тонкую ткань. В квартире повисла тишина, нарушаемая только гудением машинки и шумом улицы из открытого окна. В этот момент Феликс как раз вышел из душа, обмотанный полотенцем. Он увидел Хёнджина. Увидел бельё в его руках. И понял: его тайна раскрыта самым нелепым образом. — Попка, которая так пукает. В таком. Диссонанс в моей голове, — с абсолютно невозмутимым лицом пошутил Хёнджин, продолжая рассматривать кружевную ткань. Феликс, который в этот момент был обмотан лишь полотенцем, мгновенно залился краской. Казалось, он покраснел до кончиков ушей. Не говоря ни слова, он резко развернулся и, гордо вскинув подбородок, удалился в комнату, громко хлопнув дверью. — Можно подумать, твоя не пукает... — обиженно бубнил он себе под нос, роясь в шкафу в поисках домашней одежды. Вся его решимость, весь боевой настрой испарились, как дым. Желание соблазнять, добиваться, удивлять — всё пропало. Настроение было испорчено окончательно. — Да я тебе не покажу даже... — прошептал он, натягивая футболку. Однако, оставшись один в комнате и немного успокоившись, он всё же не удержался. В нём проснулся дух противоречия и чисто женское любопытство: а как это вообще смотрится? Он достал из рюкзака свою покупку. Закрыв дверь на защёлку, он встал перед большим зеркалом на дверце шкафа. Осторожно, словно примеряя вечернее платье, надел бельё. Поправил кружева. Сделал шаг назад, критически осматривая своё отражение. Щёки всё ещё горели, но теперь уже не от стыда, а от странного волнения. Он сделал один снимок на телефон. Потом ещё один. И ещё. Смотрел в отражение, склонив голову набок. «Ничего так... — мысленно признал он. — Скажем, даже очень». Может, план и провалился с треском, но самооценка получила неожиданный бонус. По крайней мере, теперь у него были компрометирующие фотографии. На всякий случай. — Феликс, дай телефон, мне надо. У меня трафик закончился, — голос Хёнджина донёсся из соседней комнаты. — А мне там надо почту проверить, наверное, что-то с работы прислали. Феликс, который в этот момент как раз листал галерею, чтобы в сотый раз убедиться, что фотографии получились удачными, вздрогнул. Он не думал, что Хёнджин начнёт копаться в фото. Как он вообще туда попадёт? Сердце пропустило удар. Он судорожно заблокировал экран и, стараясь не выдать волнения, крикнул в ответ: — Да, сейчас! Он быстро сунул телефон в карман и вышел в коридор. Лицо горело. Он чувствовал себя так, словно его варили как рака со специями — краснел всё сильнее с каждой секундой. — Держи, — он протянул телефон, стараясь не смотреть Хёнджину в глаза. Хёнджин взял аппарат. Первое, что он увидел, — это заставка экрана. И она вызывала подозрения. Те ещё. На экране красовалась фотография самого Феликса, но не та, где он корчит рожи или ест мороженое. Это был кадр из недавней фотосессии: он смотрел в камеру чуть исподлобья, растрёпанный после душа, и на нём были те самые... кружевные трусики. Хёнджин поднял на друга взгляд. В его глазах плясали смешинки. — Ого. А я думал, ты мне их не покажешь. Феликс готов был провалиться сквозь землю. Он молча выхватил телефон обратно и, не говоря ни слова, скрылся в своей комнате, громко хлопнув дверью. Но за дверью он не выдержал и тихо рассмеялся. План провалился, но шоу удалось на славу. — Феликс, а ты зачем вообще купил кружевные? Хёнджин лежал в темноте, закинув руки за голову, и пялился в потолок. Сон не шёл. В голове крутились события прошедшего дня: пьяный Феликс, суп, нелепые трусы с бананами и, конечно, этот кружевной чёрный комплект, который теперь висел на сушилке как немой свидетель его смятения. Он повернул голову и посмотрел на соседа. Феликс спал на своём диване, свернувшись калачиком и тихонько посапывая. В лунном свете, пробивающемся сквозь окно, его лицо казалось умиротворённым. — Видимо, во сне ему не ответят, — тихо пробормотал Хёнджин и снова уставился в потолок. А как тут вообще сказать? «Ой, сам в пакет попал, а я мимо проходил»? Примерно такое обычно говорят. Но это же Феликс. С него станется. Хёнджин закрыл глаза, но образ не исчезал. Он вспомнил, как друг стоял у зеркала. Стройные ноги, упругие половинки... Такое не каждый день увидишь. А в их холостяцкой берлоге — и подавно. Хёнджин вздохнул и перевернулся на бок, спиной к спящему соседу. Отсутствие личной жизни, похоже, заставляло обращать внимание даже на такие... специфические детали. И это было одновременно и смешно, и как-то тревожно. Он натянул одеяло повыше и приказал себе спать. Но сон всё равно не шёл. А Феликс в это время видел очень жаркий сон. В его грёзах друг действительно гладил его ноги. Осторожно, едва касаясь, словно пёрышком. Прикосновения были невесомыми, но от них по коже бежали мурашки. Хёнджин смотрел на него — и в его глазах читалось смятение, интерес и что-то ещё, чему во сне не было названия. Вырвавшийся у Феликса тихий, протяжный стон разорвал ночную тишину. Этот звук снова разбудил Хёнджина, который прикрыл глаза всего на пару минут. Он резко сел на кровати, прислушиваясь. В комнате было темно и тихо, только Феликс что-то бормотал во сне. Хёнджин провёл рукой по лицу, отгоняя остатки дремоты и странные мысли. В это же время спящий Феликс улыбался. Его подсознание продолжало прокручивать сценарий, где все его старания увенчались оглушительным успехом. «Желудок мы победили», — шептали его мысли, лениво и сонно. «А визуал уже сработал. Ну почти». Как теперь спать вообще? Друг, который был почти родственником, оказался бомбой замедленного действия. Хотелось его потрогать. Ноги, чтобы были в штанах, упругости, что он так нелепо прятал под мешковатой одеждой, и те чёртовы фото — всё это смешалось в голове в один взрывоопасный коктейль. Тут бы уже пора попросить показать вживую. Хёнджин думал об этом, сидя на работе, уставившись невидящим взглядом в монитор. До чего он докатился? Ведь вроде как должно тянуть к девушкам. Это же... норма? Собравшись с духом, он даже решил проверить себя. Договорился о свидании вслепую. Девушка была милая: улыбчивая, с хорошей фигурой, пахла приятными духами. Он пришёл в кафе, ждал. Она пришла. И вот он смотрел на неё, слушал её щебетание, а внутри — пустота. Ни волнения, ни трепета. Ничего. Механическая вежливость и желание, чтобы этот вечер поскорее закончился. А Феликс... Феликс был родным. Близким. С ним было тепло, даже когда он храпел на всю квартиру или пукал на раскладушке. С ним было весело, уютно и... опасно. Хёнджин посмотрел на свою чашку кофе, к которой он так и не притронулся. Свидание шло своим чередом, но он уже знал: это не его путь. Его путь сейчас лежал домой. К другу. Который перевернул его мир с ног на голову, просто примерив кружевное бельё. Купив шампанское, десерт и немного суши, Хёнджин шёл домой с пакетом, представляя, как зажжёт свечи, достанет бокалы и создаст тот самый, особенный вечер. Феликс в это время думал примерно о том же. Но он-то не знал, сработало ли его «оружие» вообще. Вдруг Хёнджин просто посмеялся? Вдруг всё пропало? На всякий случай он тоже купил бутылку розового вина и спрятал её в шкафу, как последний козырь отчаявшегося игрока. Ужин прошёл в странном, звенящем напряжении. Разговоры были ни о чём и обо всём сразу. Хёнджин смотрел на друга с такой неприкрытой надеждой, что Феликс то и дело краснел и отводил взгляд. Наконец, Хёнджин не выдержал. Он поставил свой бокал на стол и посмотрел Феликсу прямо в глаза. — Феликс... я не знал, что я от тебя сойду с ума. Ну, когда увидел те фото. Я даже парочку себе переслал. Не удержался. Феликс, который в этот момент как раз подносил бокал к губам, вздрогнул. Он резко поставил его обратно на стол, так что вино едва не расплескалось. Он редко краснел так сильно — казалось, кровь сейчас закипит. — И... зачем они тебе? — это было всё, что он смог выдавить из себя. Голос предательски дрогнул. Хёнджин усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли насмешки. Только нежность и лёгкая грусть. — Люблю тебя, говорю. Кажется. А ты услышал про фото. Он встал из-за стола и сделал шаг к нему, сократив расстояние между ними до опасного минимума. — Я боялся сам себе признаться. А тут... не могу уже терпеть. Хочется потрогать руками. Поцелуй вышел осторожным, почти невесомым. Это было похоже на попытку «прощупать почву под ногами», как говорится. Оба боялись спугнуть момент, боялись собственной смелости и того, что всё это может оказаться сном. Хёнджин, зарывшись пальцами в волосы Феликса, поглаживал его спину, медленно спускаясь ладонью ниже, к пояснице. Он действовал интуитивно, боясь сделать резкий жест. В его голове билась одна-единственная мысль: лишь бы не напугать. Лишь бы не дать задний ход. Он был почти уверен, что сейчас под его пальцами ощущается тонкое, скользкое кружево. Воображение, подстёгнутое бессонными ночами и увиденными фото, само дорисовывало откровенное. Он представлял, как выглядит Феликс в этот момент, и от этих мыслей голова шла кругом, а поцелуй становился всё более настойчивым, но всё ещё бережным. Конечно, на нём были трусы с котятами. Потому что там, в мире фантазий и фотографий, была игра. А в жизни это оказалось дико неудобно: жмёт спереди, натирает сзади. Такие трусы хороши на полчаса для фотосессии, а потом они не нужны совершенно. В итоге спать они легли вместе, в обнимку. Да, было жарко. Да, не особо удобно, когда тебе отдавили руку, а чужие волосы щекочут нос и лезут в рот. В фильмах это всегда показывают как вершину романтики: двое счастливо засыпают в одной постели, сплетаясь в идеальном объятии. Но никто не говорит о том, что тебе пяткой заедут куда-нибудь не туда. Никто не предупреждает, что тебя столкнут на самый край кровати, и ты будешь всю ночь балансировать, боясь рухнуть на пол. Феликс тихо сопел ему в шею, закинув на Хёнджина ногу и руку, и был похож на маленького, но очень цепкого осьминога. Хёнджин лежал, слушал его дыхание и улыбался в темноте. Пусть было жарко, пусть неудобно, пусть он уже не чувствовал левую руку. Это было лучшее неудобство в его жизни. Ну и, конечно, та самая «секси-попа» иногда пукала, как и раньше. Привычка, как говорится, вторая натура. Но Хёнджина это уже не бесило так, как в ту первую, катастрофическую ночь на раскладушке. Теперь это вызывало лишь лёгкую улыбку. Он только крепче прижимал Феликса к себе, утыкался носом в его макушку и шептал что-то успокаивающее. Всё-таки бывает. Это природа. И даже эта, казалось бы, не самая романтичная деталь стала для него чем-то... своим, родным. Частью их общей, немного нелепой, но такой настоящей жизни. В ней было место и шампанскому, и трусам с котятами, и ночным стонам, и тихому сопению в шею. И Хёнджин бы не променял эту реальность ни на какую другую.