Узник

В подвале сыро и холодно. По углам бегают крысы. Цепи громко звякают в тишине, потом звук затихает надолго. Скрючившийся в углу узник мог иногда слышать приглушенные звуки толпы, отголоски неутихающего джаза. Он уже смутно помнил, когда в последний раз наблюдал за вечными карнавалами Нового Орлеана.                   Иногда к нему приходит мужчина. Когда-то узник называл его сыном, а сейчас он проклинает его за разлуку с семьей, за пленение, за пытки, но всё равно ждёт, когда он придёт снова. Ведь одному невыносимо. Мысли заполняют сломленный разум, и перед глазами проносятся воспоминания, но все они искривлены, горькие, через призму его безумия. Чаще всего он видит дочь, уже взрослую, красивую. Она отворачивается от него, а уже в следующем моменте она в агонии, умирает по его вине.                   Спать почти не удаётся. Пальцы до боли впиваются в землю, губы искусаны до крови. Как раненый зверь он пытается вырваться из клетки, разорвать оковы. Когда пленитель приходит, он шипит угрозами, плюётся ядом, как змея. Клянётся в мести — хотя знает, что никогда не убьёт члена семьи.                   Время от времени названный сын приносит вести о дочери. Конечно, насмехаясь и злорадствуя, но узнику и этого достаточно. Ему уже не хочется умирать. Порой он думает, что это его больной разум придумал дочь в утешение, чтобы самому не сойти с ума и не взорвать этот мир к чертям. Мысль о семье согревает. Узник надеется, что они ещё живы, ведь ради них он готов терпеть это жалкое существование.                    В то же время он ужасно боится встречи с дочерью, боится, что она увидит его настоящего. Быть может, лучше для дочери будет никогда не иметь такого отца, как он?  Он же изуродует, испачкает, покалечит, как всегда. Ничего другого не умеет. Но Клаус Майклсон — эгоист. Приползёт со сломанными костями, если надо.