Помоги мне...

1. Она сияет мне навстречу так, что солнце стыдливо прячется в тучах, не в силах конкурировать с моей солнечной возлюбленной. Интересно, как долго продержится на губах её улыбка, когда я ей всё скажу?   Может, зря я это всё затеял? Может, стоило сказать: извини, Эда Йылдыз, мы не можем быть вместе. Я выбираю работу. Я — робот в человеческом теле. У меня не может быть никаких человеческих чувств. Я всё это время старался измениться, но теперь понял, что это бесполезно и решил расставить все точки над и. Мы расстаемся, потому что для меня работа важнее.   После таких слов она бы меня возненавидела, ну а я… Я бы как-то научился жить заново. Без Эды. Просыпаться утром, заново учиться дышать… А она… она бы постепенно излечилась от привязанности ко мне. Встретила бы другого пар…   Чёрт! Даже думать об этом больно!   Делаю шаг ей навстречу, и она обвивает своими тонкими руками мою шею и целует так нежно куда-то возле уха, что тысячи мурашек бегут по плечам. Ах, Эда, что ты со мной делаешь…   Едва удерживаюсь, чтобы не начать целовать её всю - от сияющих глаз до кончиков розовых ноготков на лёгких ногах. Беру за плечи и тихонько отстраняю. Улыбка её чуть меркнет. Но она бросает украдкой взгляд на стеклянные стены моего дома и понимающе кивает: — Хорошо, Серкан Болат, я держу себя в руках и не стану окончательно губить свою репутацию у госпожи Айдан.   Она говорит серьёзно. Почти. Потому что её красиво изогнутые губы дрожат от едва сдерживаемого смеха.   Ну, а мне же не до веселья. Я собираюсь убить эту девушку вот прямо сейчас. Собственными словами. Которые, как известно, ранят страшнее и беспощаднее кинжала.   Эда что-то такое чувствует, потому что становится серьёзной и щурится недоуменно. Я киваю на диван, она послушно идет туда и опускается на самый краешек. А я… Я стою перед ней, не зная, куда деть руки. Засовываю в карманы, да поглубже, чтобы не схватить в объятия мою прекрасную возлюбленную.   Эда вопросительно поднимает брови, и я… — Эда, я… должен сказать тебе кое-что важное… Умолкаю, подбирая слова. Эда смотрит на меня расширившимися глазами и постепенно заливается краской. А я обо всем забываю, глядя на её прозрачную кожу нежного оттенка тех роз, что она выращивает в своем саду. — С-серкан? Т-ты…, — растерянно начинает она, и я прихожу в себя и пытаюсь начать заново. — Эда, я хотел тебе рассказать правду о… гибели твоих родителей. — Что?   Сказать, что она сбита с толку — это ничего не сказать. И это хорошо. Потому что теперь она не смотрит на меня с любовью и нежностью. Это дает мне возможность все сказать — сухо, отстраненно, — одни лишь факты.   Опускаюсь рядом и, не глядя на неё, начинаю: — Много лет назад твои родители погибли от обрушения стены коттеджа, где они праздновали годовщину свадьбы. Я должен сказать, что это именно мой отец косвенно виновен в их смерти. Он был генподрядчиком на стройке тех коттеджей. Не проконтролировал всё, положившись на субподрядчика. Тот украл материалы, подменив цемент на речной песок, нарушив все стандарты. Произошла трагедия. Я… узнал об этом три дня назад. Не знал, как сказать… Потому что чувствую вину за своего отца перед тобой. Таковы факты.   Я всё еще не смотрю на неё, но чувствую, как она замерла. Всё так и должно было быть. Когда человеку причиняют боль, он сжимается и цепенеет. Тишина становятся настолько давящей, что даже уши закладывает. И чтобы нарушить это безмолвие, я продолжаю, проталкивая слова сквозь сжатое горло: — Я понимаю, что ты не сможешь простить меня, мою семью… Моего отца. Я приму любое твое решение, каким бы суровым оно ни было. И если ты…   Продолжить я не успеваю. Эда вспархивает с дивана и вылетает из дверей дома так быстро, что я упускаю возможность удержать её. Вскакиваю с дивана следом, но её уже и след простыл. На плечи ложится вся тяжесть неба. Я опускаюсь на диван и закрываю ладонями лицо.   И чего же ты ждал? Ты ведь был готов, что вот сейчас всё кончится. Что она уйдет. И где-то там в своей комнате — уютной и светлой — будет лежать и излечиваться от этого удара. Раны будут заживать, только… Только останутся шрамы. Это она мне так сказала когда-то в разговоре о «простить, забыть». Шрамы остаются в сердце навсегда.   Сверхусилием заставляю себя подняться и иду на деревянных ногах к ограждению террасы. Внутри всё застыло от боли — её боли. Которую я ей причинил, а сейчас чувствую как свою. Какое странное ощущение…   Я никогда особо не интересовался чувствами других людей. Просто жил как считал нужным. Нужно — наору на подчиненных, нужно — отчитаю провинившихся, нужно — оболью презрением. А нужно — так и кулаки в ход пущу. Я просто делал то, что считал нужным, и просто шел дальше, не оглядываясь. Предоставляя человеку самому оправляться от ран. За почти тридцать своих лет жизни я так и не научился слышать и понимать других.   И теперь эти новые ощущения так больно воспринимаются. Словно с меня содрали кожу, а новая — тонкая и от того невероятно болезненная — ещё не приспособилась жить в этой агрессивной среде моей жизни.   Достаю телефон. Оказывается, я его отключил перед нашим разговором с любимой. Надо же… Чтобы я да отключился от внешнего мира… Что-то такого и не припомню. Ладно.   Включаю телефон. Он переполнен звонками, СМС-ками. Только отчего-то сил подключаться к работе у меня нет. Начинает сильно ломить затылок. Боль перетекает на плечи, спину. Чувствую, как пот заливает лицо, словно я два часа лупил боксерскую грушу. Ноги наливаются свинцом, и я плетусь обратно в комнату.   Побыть в одиночестве мне удается недолго. Слышатся быстрые шаги: стук каблучков и топот башмаков. Ну конечно: мама и Сейфи. Мама как всегда вносит шум и суету, Сейфи тоже хлопочет надо мной. А у меня одно желание: заткнуть уши и укрыться пледом с головой. Чувствую касание холодной маминой ладони к разгоряченному лбу и её тревожный шёпот:   — Боже мой, Сейфи, у него сильный жар. Серкан, сыночек мой, что произошло? Ты простудился? Пил холодный сок? Я же говорила: тебе следует быть осторожным. Что ты там лепечешь, Сейфи? — Госпожа Эйдан, отсюда недавно выбежала Эда. Она была в ужасном состоянии: вся в слезах, бледная, очень расстроенная. Едва меня с ног не сшибла. У них что-то случилось, я чувствую!   — О, боже, они что же, поссорились? И так от этого огорчаться? Мой сын никогда так не расстраивался из-за ссоры с девушкой. Нет, он просто простудился. Так, — энергично командует она, — Сейфи, неси сюда аптечку, я дам ему лекарство. Также принеси миску, надо сделать холодный компресс на лоб. Он весь в испарине, мой мальчик.   Последние слова я уже плохо разбираю. Просто опускаюсь на подушки. Спустя какое-то время — минуту ли, час ли, мне суют таблетку, дают воду, потом я чувствую прикосновение холодной салфетки к моему лицу. Мне кажется, что рядом она, моя Эда, и я торопливо начинаю говорить, умолять: — Эда, не покидай меня. Я так тебя люблю, ты моя душа, сама жизнь. Я не смогу жить без тебя, без твоих губ, без поцелуев. Мне нужно засыпать и просыпаться, чувствуя твою голову на моем плече, обмывать тебя в душе, трогать тебя, чувствовать всю — от кончиков ног до…   — Боже мой, Сейфи, — словно сквозь вату пробивается встревоженный голос моей матери, — ты это слышишь? Между ними так всё серьезно? Они что же, настолько близки? О, господи, Сейфи, я сейчас с ума сойду, боже, боже. — Госпожа Айдан, — увещевает её Сейфи, — давайте скорее позовем Эду, скажем, как сильно болен господин Серкан. Что ему очень плохо без неё. Вот увидите, когда она придёт, ему сразу станет легче. — Да что уж теперь, звони. Если всё так серьёзно, надо их скорее поженить. Не дело это такие отношения. А если у них будет… ребенок? О, боже, Сейфи, я что, могу стать бабушкой?! Боже, боже, но я еще так молода. Ах, Сейфи, ох, Сейфи!!! — Госпожа, ну что вы, это же так сексуально: такая молодая бабушка. Утрёте нос сразу всему вашему сообществу «Женщин с жемчужными улыбками». И вас тут же выберут президентом. Потому что ни у кого из этих дам нет внуков, а у вас будет! — Ах, Сейфи, перестань нести чушь и звони Эде!   Эти слова едва до меня доходят, и я понимаю, что начался бред от температуры. Потому что моя мама никогда в жизни не захотела бы нашего брака с Эдой. 2. Сохраняю файл с проектом и, счастливая, откидываюсь на спинку кресла. Какая же красота получилась! Теперь надо оправить Серкану, пусть тоже насладится моей работой. Он конечно сдержанный парень, но предвкушаю, как поднимет бровь, в глазах запляшут золотые искорки, губы дрогнут в довольной скупой улыбке. Потом он поднимет на меня взгляд и медленно переведет его на мои губы. Словно поцелует.   Кажется, он и сам не замечает этого, но я всегда отмечаю этот виртуальный поцелуй. И меня обдает таким жаром, что внутри всё начинает мелко подрагивать, словно где-то рядом включилась бурильная машина.   Это я припоминаю вдруг, как когда-то в далеком детстве с мамой и папой, они тогда ещё были живы, ездила на стройку нашего нового дома. И помню, как мелко дрожала земля, и внутри меня была какая-то вибрация. Я спросила папу, что это. И он показал, как на краю нашего строящегося коттеджного поселка работает огромная и уродливая, как мне показалось, махина бурильной машины.   Я недоумеваю, чего это вдруг вспомнилось. Фух, даже мурашки пошли по телу. Поёжившись, быстро открываю электронную почту и отправляю Серкану моё произведение. Потом вдруг понимаю: я сделала нечто чудесное, и вспомнила своих родителей. Это же всегда происходит. Нечему тут удивляться. Болезненно морщась, замираю, подперев ладошкой щеку.   Мама. Папа… Как же мне не хватает вас… Как же больно всегда. Да, боль эта не такая острая, но с годами она не проходит. Восемнадцать лет прошло, но я всё еще горюю по моим родителям, ушедшим от меня так рано. Я не насладилась нежной близостью мамы, крепкими надежными руками отца. И привычно наползла тьма злости на тех, кто лишил меня моих милых папы и мамы. Ух, попадись они мне! Растерзала бы!   Воинственные мысли приводят меня в чувство, я встряхиваюсь, вскакиваю из-за стола и мчусь выпить кофе. Там сидит с озабоченным видом Лейла и, прихлебывая из массивный кружки, сражается с телефоном. Машет мне приветственно, не отвлекаясь от звонков и разговоров. — …Да, конечно, как только он появится, я всё передам. …Нет, что вы, он не заболел, всё в порядке. …Скорее всего уехал на объект и просто не слышит телефон. …Ах, отключён? Ну, значит, проводит совещание с сотрудниками там, в порту. …О, нет, господин Юсуф, что вы! Он так ждал вашего звонка, потому и поручил передать… Да-да, всего доброго!   Лейла падает на барный стул и утомленно охает: — Эда, ужас! — Что-то случилось? — Господин Серкан не появился с утра в офисе, и у меня всё расписание горит! Она прищуривается с подозрением: — А вы, Эда, случаем… не в курсе, куда подевался наш босс? Я в недоумении качаю головой: — Он мне не говорил ничего. — И озаряюсь догадкой. — Погодите, Лейла, я только что отправила ему проект ландшафта в порту. Вдруг он его посмотрел и написал? Открываю почту в телефоне и… — Нет, не прочел. Тут вдруг телефон начинает вибрировать, мы с Лейлой подпрыгиваем от неожиданности, а я победно показываю ей надпись на экранчике: «Серкан».   — Да, господин Серкан, доброго вам дня, — церемонно отвечаю. — Эда, можем встретиться? — сухо и мрачно звучит в трубке его голос. Вся веселость с меня слетает. — Да, конечно, я приеду. А куда? — Ко мне домой. Всё, жду.   Он так быстро отключается, что я не успеваю ничего сказать об аврале в компании. Лейла, видя выражение моего лица, сразу пугается: — Что?!!! — Тише, — успокаиваю я её. — Я сейчас поеду к нему и всё выясню. — Эда! — молитвенно складывает ладони Лейла. — Позвоните мне, как всё выясните!   Киваю в ответ и бегу за сумочкой. Машина моя, словно поняв всю важность предстоящей встречи, заводится без сучка и задоринки, всю дорогу до дома Серкана ведет себя, как послушный зайчик. И я её усиленно нахваливаю. Подъезжаю к задней калитке, откуда всего метров пятьдесят до дома моего любимого. Он восстановил эту калитку не так давно, чтобы его вездесущая мама была не в курсе наших встреч по утрам и тем более поздними вечерами.   Проникаю за ограду и стремительно иду, почти бегу по дорожке к дому. Серкан стоит внутри дома за стеклянными стенами в глубокой задумчивости в своей излюбленной позе: подняв голову и засунув руки в карманы. Распахиваю дверь, он оборачивается ко мне, и я против воли расплываюсь в улыбке. Как же я рада видеть его и как же по нему соскучилась!   Подлетаю к нему и обнимаю за шею, с разгона целуя куда-то возле уха. Как же он пахнет — такой родной, такой любимый аромат чистой кожи, какого-то очень мужского парфюма! Обожаю его запах. Он, чуть помедлив, с коротким еле заметным стоном крепко обхватывает меня обеими руками, прижимая к себе. И тут же отстраняется. И я, наконец, замечаю, как он серьезен. Что-то всё же случилось…   Или… Боится, что нас увидит его мама? Старательно принимаю серьезный вид, что-то говорю о своей испорченной репутации и сажусь на диван, куда он мне указал.   Он медлит, потом с трудом начинает что-то говорить о серьёзных намерениях… Что?! Он… что же, хочет сделать мне предложение? Но… но мы же вроде условились, что я буду продолжать учебу. Остался всего один год, а если я возьму академический отпуск… Вряд ли Серкан так быстро отпустит меня опять на учебу. Да и скорее всего у нас появится малыш. А потом ещё… Он как-то говорил о двоих детях. И что, я так и останусь недоучкой? Ну не-ет, Серкан, что же ты делаешь!   Набираю воздуха в лёгкие, чтобы прервать его и застываю. Что?! Что он такое говорит? Родители… Правда о их гибели… При чем тут…? Какая правда, и при чем тут Серкан?   Эта самая правда обрушивается на меня таким водопадом, что перехватывает дыхание. Его отец виновен в смерти моих мамы и папы. Это он нанял субподрядчика и не проверил всё как следует. И это по его косвенной вине обрушилась стена новенького дома, который купил мой отец. И в котором мы могли бы быть так счастливы.   Уши заливает тонкий острый звук, от которого так больно, так больно… Не в силах терпеть эту боль, я вскакиваю с дивана и вылетаю в двери, а потом бегу, не разбирая дороги, куда-то. Где-то на пути едва не сталкиваюсь с Сейфи, он растерянно машет вслед, а я бегу, и бегу, и бегу...   ... Визг тормозов, чьи-то сильные руки хватают меня и отбрасывают с проезжей части на тротуар. И я опускаюсь без сил на газон, закрывая уши ладонями. Меня тормошат за плечи. Я поднимаю глаза. Мужчина встревоженно что-то мне говорит, я качаю головой. У меня одно желание: чтобы этот звук, ввинчивающийся в мозг, прекратился.   Наконец, в уши врываются звуки улицы, слова этого человека, что выдернул меня из-под колес автомобиля. — Вы как? Не ушиблись? Скорую вызвать? Трясу головой, и, наконец, спасительные слёзы льются из глаз. Мужчина от этого пугается и, подхватив меня на руки, переносит на стоящую рядом скамью. Протягивает сумочку, которую подобрали прохожие. Они тоже стоят рядом, кто-то протягивает платок, одна женщина тянет пузырёк с остро пахнущей жидкостью. И я наконец прихожу в себя. — Спасибо вам всем. Я хочу посидеть одна. Пожалуйста.   Зеваки постепенно расходятся. Остается только этот мужчина, что спас меня. — Вас как зовут? Я — Тахир, а вы? — Эда. Голос у меня всё еще слаб, а мужчина оживленно отвечает: — Вот и хорошо. Имя свое помните, значит, всё в порядке. А вы чего под машину-то кинулись? — Жить надоело, — улыбаюсь с горькой иронией, а он мрачнеет: — Вы чего? Молодая, красивая, всё впереди! О родителях-то подумали? Каково им будет потерять такую жемчужину? — Нет у меня родителей…, — бурчу в ответ и замолкаю, вспомнив, ч т о мне вот только что сообщил Серкан. Вся тяжесть мира снова наваливается на плечи. Я снова заливаюсь слезами, а Тахир растерянно бормочет: — Ну что вы так убиваетесь-то. Я уверен, всё можно решить, пока человек жив. Только смерть непреодолима, а вы всё можете исправить. — Вот именно, — рыдаю я. — Смерть непреодолима. И тот, кто оборвал чужую жизнь, не достоин прощения. — Конечно, только…, а если человек это сделал нечаянно, сам того не желая? — продолжает увещевать меня Тахир. — Вот вы сейчас бросились под машину, и если бы я не выдернул вас из-под колес, произошло бы непоправимое. И тот, кто сидел за рулем, невольно стал бы убийцей. Понимаете меня? Смысл его слов медленно проникает в мозг, и я, всхлипнув, замираю. А ведь… он прав. И я чуть сама сейчас не стала причиной того, что человек превратился бы в убийцу. Тут же сердито хмурюсь. Но ведь отец Серкана не проверил того подрядчика, а потом не пришел к нам после трагедии, не повинился. Он виновен! И тут же новая мысль накрывает меня: но Серкан-то ни в чем не виноват! И, судя по его виду, ему в сто раз хуже моего осознавать непоправимость, ведь на него рухнула чужая вина. И он так придавлен был ею. Я же видела, как он удручен. Вскакиваю со скамьи, Тахир, мой спаситель, поднимается следом и удерживает меня за руку: — Тише, тише, не так резко, вы чего! Я помогу вам вызвать такси. Не стоит после такого потрясения ходить по городу. — Я… мне тут недалеко. — Я помогу! — безапелляционно заявляет он и протягивает руку. В коленках у меня возникает такая слабость, что я опускаюсь на скамью. — Нет, вы правы, я просто здесь посижу. Не волнуйтесь, я позвоню подруге. Спасибо вам за помощь. И спасение. — Ну уж нет, я так просто не уйду. Вызывайте свою подругу, я с вами побуду. Спорить с ним сил нет, и я звоню Джерен. Она недоступна. Мело звонить смысла нет — она без машины. Тогда набираю Фифи. Эта отвечает сразу. Выслушивает мои всхлипы, коротко спрашивает адрес. Я отдаю трубку Тахиру, тот объясняет куда приехать. Фифи появляется, спустя десять минут, взвизгнув тормозами паркуется и выскакивает из машины. Опускается передо мной на корточки и встревоженно выпрашивает о случившемся. Я всё еще всхлипываю. Тогда она сует мне бутылку с водой и усаживается рядом, приступая к допросу моего спасителя Тахира. Тот обстоятельно всё рассказывает, а сам не сводит глаз с моей подруги. Та в своем обычном образе выглядит такой невероятно опасной и загадочной, что я его вполне понимаю: потерять голову от Фифи легче лёгкого.   Наконец допрос закончен. Фифи наконец улыбается и трясет руку Тахира: — Вы — просто герой, огромное вам спасибо! Спасли мою драгоценную сестру. — Эда — ваша сестра? Я очень рад знакомству. А можно мне ваш номер? Хочу узнать, как её самочувствие. Фифи тут же хмурится, но, подумав, сует ему свою визитку: — Договорились. Позвоните завтра. — И мне: — Ну что, красотка, идём, расскажешь мне, что это на тебя нашло. Тахир тут же предлагает проводить меня до машины. Фифи благосклонно соглашается. Забираемся в машину, и тут звонит телефон. Айдан? Неужели что-то с Серканом? В трубке голос Сейфи. Я в ошеломлении слушаю, что он мне говорит, а потом непослушными губами шепчу Фифи: — Едем. Быстрее… Серкан!

3

Я плохо помню, что было позже. То и дело лоб охлаждал холодный компресс. То и дело кто-то укрывал меня пледом, а я вновь сбрасывал его. Губ моих касалась мокрая ткань, смачивая их. Но всё это были какие-то обрывки, куски реальности, смешанные с иллюзорными картинками, всё вращалось как в калейдоскопе. То мне казалось, что Эда рядом, и я умолял не покидать меня, умолял принять мои чувства, вновь признавался, как бесконечно я её люблю, вновь и вновь говорил о нашем будущем. И мне постоянно было холодно, очень холодно. Видимо жар меня доконал. И в какой-то момент я почувствовал, как лёгкое и невесомое тепло окутывает меня, озноб постепенно тает, уходит. И тогда я спокойно погружаюсь в сон.   А когда просыпаюсь… В первый момент кажется, что я всё еще сплю: голова моя покоится на плече Эды. А сама она, неловко пристроив на диванную подушку голову, видимо, утомленная заботой обо мне, просто отключилась. Она такая бледная, что я её не решаюсь будить. Осторожно поднимаюсь и укрываю её пледом. Она соскальзывает на мое место и, уткнувшись лбом в спинку дивана, с легким стоном сворачивается клубочком. А я… я усаживаюсь в её ногах и просто смотрю, как она спит. На столике рядом — миска с водой на донышке, на её бортике — кусок белой ткани. Это с помощью неё мне делали компресс. Возле миски — патрончик с таблетками. Беру их и, прищурившись, читаю состав. А, теперь понятно, откуда взялся такой путанный бред. Ну, мама… Еще на столике обнаруживаю френч-пресс с травяным чаем. Наливаю в стоящую рядом кружку и жадно выпиваю всё до капли. Руки подрагивают от слабости. Видимо, я впрямь жестко вчера заболел. Лоб холодный, испарина. Всё кончилось так же быстро, как и началось. Но она здесь… Как? Она ведь ушла вчера и, как мне казалось, навсегда. Эта загадка разрешается буквально через несколько минут. — Господин Серкан. — Сейфи? Не шуми ради бога. Выхожу на террасу, где уже маячит мамин ассистент. — Доброе утро. Ваша матушка отправила меня узнать, как ваше самочувствие. — Её молитвами. — А! — радуется Сейфи. — Значит, лекарство «Эда» помогло? — он подмигивает лукаво, а я хмурюсь: — И чья идея? Сейфи становится серьезным и прищуривается: — Ответ зависит от того, будете ли вы ругаться или хвалить! — Хвалить, — с досадой машу я рукой. — Тогда моя! — гордо выпячивает тот грудь. — Я сразу сказал госпоже Айдан, что нам нужна Эда, Эда и еще раз Эда! Вот! Я опять был прав. Я бросаю взгляд на стеклянную стену дома. За стеклом на диване всё в той же позе лежит Эда. — Она всю ночь за вами ухаживала, — с сочувствием в голосе негромко замечает Сейфи, с умилением глядя на спящую девушку. — Что она сказала, когда…, когда вы ей позвонили? — Ой, господин Серкан, она очень, — очень! — взволновалась. Пришла сюда с этой своей подругой, ну… как они её там называют — Тёмный Лорд. — Фифи. — Да, точно! Так вот. Они говорили о чем-то странном. — Сейфи хмурится, припоминая, потом взмахивает руками. — Так. Мисс Фифи: «Тебе самой надо отлежаться. Ты только что избежала гибели, куда тебя несет?» Мисс Эда: «Фифи, я нужна ему, не видишь?» Вот как-то так. Мисс Фифи всё уговаривала мисс Эду отправляться домой, но наша барышня непреклонно осталась. И вот пожалуйста: сегодня вы уже на ногах! — Не помню. — Ну это нормально. У вас всегда бред от температуры. Ещё с детства. Ладно, я приготовлю вам ещё чаю. А хотите завтрак? — Чай сделай, а завтрак позже. Когда Эда проснется. Сейфи исчезает, а я задумчиво смотрю на мою уставшую возлюбленную сквозь стекло. Что там нёс Сейфи? Что значит избежала гибели? Выхожу на террасу, там достаю телефон и набираю Фифи. Она долго не отвечает, потом всё же берет трубку. — Фифи? Доброе утро. — Добрее видали, — бурчит та. Потом рокочет вибрирующим от гнева голосом. — Слушайте, Серкан Болат, мне вот интересно. Вы вот встаете с утра и сразу: чем же ещё насолить Эде Йылдыз? Так у вас это происходит? План, может, есть какой? Ну типа, не успокоитесь, пока её в могилу не сведёте? — Фиген, я не понимаю, что случилось вчера. Хотел у вас выяснить, а потом можете делать со мной что вам угодно. — Да я на вашу голову готова небо обрушить за неё! Вы там совсем охренели? Терпеливо повторяю: — Что произошло? — Её едва машина не сбила. Хорошо, мужик какой-то выдернул её из-под колес, успел в последнюю секунду. Вот я и спрашиваю: вы не успокоитесь, пока её не доконаете? — Она… бросилась под машину? — У меня холодеет спина и начинает ломить в затылке. — Она, в отличие от вас, в своем уме. Пока! Была очень расстроена после ваших разговорчиков, шла, не разбирая дороги. Вот и… — Она вам рассказала, из-за чего всё это произошло? — Нет. Сказала, что вы поговорили, и она… очень расстроилась. Так вот, Серкан Болат, свалите от неё уже нахрен! Она в жизни столько не плакала и не страдала, как после встречи с вами! — Фифи. Я не могу… свалить нахрен. Я …люблю её. — Хороша любовь, что после неё человек едва не погибает. Я вам в последний раз заявляю. Я вас уничтожу, если она ещё хоть один разочек заплачет, ясно вам, чертов Серкан Болат?! — Если надо будет для её счастья, то сколько угодно. Здесь я на вашей стороне. В трубке повисает недоумение. Потом Фифи откашливается: — У вас там что творится-то? Помощь нужна? — Нет. Сам справлюсь. — Да вижу я, как вы справляетесь, — раздраженно отрезает она. — Ладно. У меня сейчас дела. Потом созвонимся. Пока. Я вновь смотрю сквозь стекло на мою спящую возлюбленную. Потом иду к ней. Я просто парализован тем, что узнал от Фифи. Эда так взволновалась, что могла погибнуть. Отец убил её родителей. А я едва не убил их дочь. Мы роковая семейка для этих людей. Мне надо держаться от неё подальше. Фифи права: Эда до меня не страдала. Её жизнь была полна солнца и цветов. А я ей ничего не принёс, кроме слёз и горя. Ненавижу себя.   Сажусь напротив неё и смотрю, пытаясь насладиться тем, что она рядом. Пока рядом. Потому что мне надо оставить её. Я должен. Пусть будет счастлива, пусть живет свою жизнь, которая была такой прекрасной до встречи со мной. А я… я останусь в своей сухой, обычной малоэмоциональной жизни. Я должен.   Эда, словно почувствовав, что я принял решение, начинает по-немногу просыпаться, трет глаза спросонья, как маленькая девочка, и у меня горло сдавливает от нежности. Она замирает, обводя глазами спинку дивана, куда она уткнулась во время сна. Потом медленно поворачивается и расплывается в улыбке при виде меня, сидящего напротив. Она тянет ко мне руку, и я против воли беру её теплые пальчики в свои ладони, потом пересаживаюсь к ней. Она тянется ко мне с поцелуем. Моя любимая всегда после сна немного в прострации, и я склоняюсь к ней с ответным поцелуем. Наш поцелуй длится и длится, и вот-вот я уж не смогу себя контролировать. Когда же она придет в себя? Эда сама отстраняется и ложится на подушку. Она всё ещё улыбается мне. Неужели не вспомнила?.. — Как же я люблю тебя, Серкан Болат. — Это чувство взаим…, — начинаю я на автомате и сбиваюсь. Ты что, Болат, ты же решил уйти из её жизни!!! Она, подтягивая ноги, садится и снова приникает к моей груди, уютно устраиваясь в моих руках, а я не в силах отстраниться, всё тело окутывает нега и нежность. — Не хочу больше расставаться с тобой, — невнятно бубнит она у моего уха, и я замираю. — Без тебя мне никак. Совсем никак. Она отклоняется и пристально вглядывается в мои глаза. — В той страшной трагедии нет твоей вины. Помоги мне снова пережить её, прошу. Обними меня, убаюкай, дай силы. Мне не справиться самой. Я ошеломленно молчу, в голове буря мыслей и чувств. Она хочет остаться? Но я же… Я порчу ей жизнь, причиняю страдания. Словно слыша мои мысли, она вновь приникает ко мне и шепчет очень тихо, но я слышу: — Любимый мой, лю-би-мый. В сердце выстреливает тугой горячий шар, заливая меня с ног до головы счастьем. Я беру её за плечи, смотрю в эти волшебные глаза цвета темного шоколада и со стоном приникаю к её нежным мягким губам.