Власть и страсть

-Ааа! Хлыст вновь засвистел в воздухе. -Почему ты просто не продашь его на рудники? Зачем тебе такой непокорный раб? Паламон усмехнулся, глядя вниз. Во дворе привязанного к столбу Люпуса пороли плетью. Юноша , несмотря на боль, стиснул зубы. Каждый удар хлыста разрывал его кожу, но отказывался молить о пощаде. Взгляд зеленых глаз, полный вызова, был прикован к патрициям, что наблюдали за ним с балкона. В нем горела ненависть, чистая и несгибаемая. -Он мне нравится таким, Амброзий. - Произнес Паламон, не отрывая взгляда от извивающейся под ударами фигуры. - Он как дикий зверь, которого нужно приручить. А ты слишком любишь простые решения. Амброзий покачал головой. Повидал многое, но даже его не мог не удивлять столь явный вызов юного раба. -Его непокорность – его слабость, друг мой. Рудники – его удел. -Ну ну! - Лукаво улыбнувшись. - Непокорность – это искра. Искра, которую я хочу раздуть, а потом погасить. -Тебе просто нравится мучить своих рабов. Смысл выбирать непокорных? Такие пользы в дом не принесут. Паламон отвернулся от друга. Его взгляд скользнул вниз, к Люпусу. Юнец, изможденный, но не сломленный, тяжело дышал. Легкая улыбка тронула губы патриция. -Ты прав. Но не просто так. Это игра. Игра, в которой я решаю правила. И он – моя самая интересная фигура. Он сделал шаг к краю балкона. Его туника мягко зашуршала. -Люпус не сломлен, вот что делает его ценным. - Проведя рукой по гладкой поверхности каменного парапета. - Большинство рабов, получив несколько ударов, начинают умолять. А он? Он смотрит на меня так, будто хочет убить. Это... волнующе. Амброзий покачал головой. -Тогда зачем ты держишь его? Его можно было бы обучить ремеслу, или, как я сказал, продать. -О! Ты мыслишь как торговец, а не как хозяин. Я не хочу, чтобы он приносил мне пользу на ткацком станке или в кузнице. Я хочу, чтобы он приносил мне удовольствие. И он это делает. - Волосы пригладив. - К тому же, он любимая игрушка моей сестрицы. После идиотов, которые пытаются завоевать ее сердце. Клаудия тоже им увлечена, хоть и скрывает это. Так старательно его лечит, будто хочет вылечить не тело, а душу. -Но все же ты рискуешь. Такая непокорность может привести к бунту среди остальных рабов. Или к его смерти. -Пусть умирает. - Пожал плечами Лепид. - Тогда я найду себе новую игрушку. А пока... пока он будет меня развлекать. Клаудия будет его утешать. И все будут довольны. В этот момент Люпус, собрав последние силы, выкрикнул: -Катись в Тартар, ублюдок! Я буду убивать тебя в своих снах, каждый день! Слова эти, полные ярости, повисли в воздухе, как предвестие бури. Паламон, вместо того чтобы разгневаться, лишь рассмеялся. -Прекрасно! - Воскликнул, наслаждаясь каждым словом. - Вот за что я его и ценю. В нем столько огня, столько жизни! Он не сломлен, а лишь закаляется. Да и твои слова о бунте лишь подогревают мой интерес. Если мальчишка и умрет, то станет легендой среди рабов. Но пока жив будет его. Его болью. Его самой изощренной пыткой. -Пойдем внутрь. У нас есть более насущные вопросы. - Сказав это, почти сразу кинул слуге, что наказание исполнял. - Дай ему еще двадцать ударов, раз до сих пор может говорить! Их ждали дела, куда более важные, чем игры с юным рабом. Тем не менее, образ Люпуса, пылающего ненавистью, не выходил у него из головы. Это было куда интереснее, чем любая политическая интрига или военная кампания. Слуга склонил голову, не смея ослушаться. Когда патриции наконец то ушли с балкона внутрь дома, то вздохнул. Бедолага. -Ну зачем опять разозлил хозяина? -Бей молча, Петрус. -Просто... не зли его больше. Я не хочу тебя убивать. Тот ничего не ответил. Слова были бесполезны. Сейчас была только эта битва – битва его духа против воли хозяина. Чувствовал, как силы покидают его, но образ Паламона, смотрящего на него с презрительной усмешкой, не давал ему сдаться. В конец концов, у него в крови привычка бороться, как сына гладиатора. Не сильно помнил своих родителей, но верил, что те бы не простили ему, если бы молча склонял голову. Когда последние удары стихли, Петрус освободил Люпуса от веревок. Рыжеволосый рухнул на землю ничком, прежде чем смог сделать хоть шаг. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как кровь медленно пропитывает разорванную тунику. -Я сейчас Медею позову. Только не помри тут. -Мгх... Очнулся он уже в другом месте. Но не в закутке кухни, как ожидал. Кажется, служанки Клавдии его нашли раньше и умудрились утащить в покои хозяйки. Попытался пошевелить конечностями, но тело отзывалось глухой болью. Приоткрыв глаза, увидел потолок, украшенный фресками. Небо, Боги, герои... и он, грязная шавка, на дорогих простынях. -Госпожа, он очнулся. -Дай ему воды скорее. Нидия, девчушка едва старше самого Люпуса, с глазами испуганной лани, поспешила выполнить приказ. Она осторожно приподняла его голову и поднесла к губам сосуд с прохладной водой. Люпус жадно пил, чувствуя, как жизнь медленно возвращается в его тело. -Ммм... -В кого только ты такой упрямый? - Спросила Клаудия, возвращаясь к вышивке. - Однажды это тебя погубит. Люпус еле слышно застонал, пытаясь повернуть голову. Взгляд его упал на Клаудию. Та сидела у окна, склонившись над вышивкой, и, казалось, была полностью поглощена своим занятием. Но знал, что она наблюдает. Ее присутствие успокаивало. Было тихим островком в бушующем море его страданий. -Госпожа, я... я благодарен. Клаудия подняла взгляд. Юноша увидел в нем смесь сострадания и усталой печали. Госпожа отложила вышивку и подошла к нему, проведя пальцами по его лбу. Ее прикосновение было мягким, почти невесомым. -Не говори ничего, глупый. Просто отдыхай. Тебе нужно набраться сил. Не знала почему жалела этого глупого раба. Разве что... -Спи. Ты должен набраться сил. Тот молча глаза закрыл, наслаждаясь короткой лаской. Сон и правда не заставил себя долго ждать. Нидия побледнела, наблюдая за ним. Не понимала чего тот добивается. Но с другой стороны, остальных рабов не наказывали, пока Люпус вытворял очередной акт протеста... -Мальчишки иногда такие дурные... Клаудия тихо посмеялась. -Первые сорок лет мужчины самые сложные. -А после что? -После они умнеют. Если выживают. Еще раз мягко погладила рыжие кудри и вернулась обратно к вышивке. -Хватит тревожиться, Нидия. Бог даст, он переживет. Девушка посмотрела на него. На застывшее в сонном забытьи лицо, и в ее сердце сжалось от жалости. Казалось, Люпус был чем то большим, чем просто рабом. Был воплощением всего того, чего им так не хватало: свободы, силы духа, отчаянной, но прекрасной борьбы. Почему то была уверена, что тот видит сны, где продолжает сражаться. -Он вам нравится, госпожа? - Вдруг спросила, не открывая взгляда от бунтаря. Та не сразу ответила. Мальчик напоминал ей покойного отца. Такой же упрямый. Такой же смелый. А еще... один из немногих мужчин, кто не пытался купить ее расположение. -Он напоминает мне отца. - Наконец произнесла она. Ее голос был тихим, но твердым. - Такой же несгибаемый. Такой же гордый. И, в отличие от других, он не пытается заглушить во мне боль фальшивыми комплиментами или пустыми обещаниями. Нидия, все еще обеспокоенная, кивнула. Не решалась продолжить расспрос, но в ее глазах читалось любопытство. Прекрасно видела, как госпожа заботится о Люпусе. Как успокаивает его, когда приходит в себя после очередного наказания, и как ее обычная холодность к мужчинам сменяется нежностью. -Он словно дикий цветок, пробившийся сквозь камни. - Продолжала та, глядя на спящего Люпуса. - Стояк, несмотря ни на что. И мне интересно, сможет ли он выжить в этом жестоком мире. Или же его сломают. Продолжала вышивать сложный узор, но взгляд ее был устремлен в далекое прошлое. Видела искру. Искру, которая могла либо сгореть дотла, либо разжечь пламя, способное осветить этот темный мир. Не знала, какое будущее его ждало. Но была уверена, что Люпус будет бороться. **** Вот ведь... зализал раны и теперь тихо работает. Так не интересно! Паламон отвернулся от окна, еще вина из кубка глотнув. Приказать что ли снова его высечь, чтобы начал бунтовать? Или же... самому это сделать. Подвесить за руки и раздеть, чтобы увидеть, как будет просить пощады. А что? Неплохая идея. Все равно хотел сделать перерыв от бюрократии. Приказ отдал и вскоре один из слуг привел Люпуса. Тот выглядел взъерошенным после работы на винограднике. В рыжих волосах застряли листья. Так еще больше походил на дикого зверя. -Тихо работаешь, Люпус. - Голос Паламона был мягким, почти бархатным. - Не задал мне хлопот в последнее время. Это скучно. Люпус поднял голову. Его глаза отражали усталость и едва заметный вызов. Он не ответил. Лишь молча ждал. -Я скучаю по твоим выходкам, маленький волк. - Продолжил патриций, подходя ближе. - Мне нравится, когда ты пытаешься бунтовать. Это делает тебя живым. Но сейчас ты просто обычный раб. -Можете придумать очередное наказание. Вам явно это доставляет удовольствие. -Ммм. .. Признайся, тебе ведь нравится, когда я мучаю тебя. - Он склонил голову. Его взгляд скользнул по лицу Люпуса, останавливаясь на губах. - Хочешь сам себе выбрать наказание? -Нет. Не хочу. -Хорошо. Раз так, я выберу за тебя. Его пальцы невесомо коснулись рыжих кудрей, где запутались виноградные листья. Юноша вздрогнул, но не отстранился. Паламон усмехнулся, ощущая, как что то внутри него сжимается от желания. -Сегодня ты будешь кричать, маленький волк, как я люблю. Подготовка к наказанию заняла немного времени. Люпуса раздели и подвесили, привязав руки к деревянной балке, оставляя его тело полностью открытым. Паламон поднял хлыст. Мгновение и резкий, свистящий звук рассек тишину. Люпус зарычал, выгибаясь. Но даже сквозь боль, в его глазах все еще тлели угольки неповиновения. Паламон нанес очередной удар, на этот раз чуть ниже. Люпус застонал, но больше от унижения, чем от боли. По спине все равно больнее. -Грххх... -Ну же. Начни умолять. Юноша зарычал, когда хлыст ударил его по бедру. Чувствовал, как по телу стекают горячие капли пота, смешиваясь с кровью. -Попроси меня остановиться, Люпус. Скажи, что ты мой. Что ты принадлежишь мне. -Никогда такого не будет... Я не принадлежу никому, кроме себя! -Это мы еще посмотрим. Еще ударов десять сделав, Лепид понял, что ему такое наскучило. Раб уже даже не извивался. Потому появилась иная идея. Взял ударил хлыстом по ягодицам. Удары были резкими, но не такими болезненными, как по телу. Это вызвало у Люпуса новый всплеск эмоций: смесь боли, унижения и какого то странного, нового ощущения. Он дернулся, издав тихий стон, который тут же заглушил. Паламон наблюдал за ним с хищным блеском в глазах. Видел, как тело раба напряглось, как дрожали его бедра, от очередного удара. Дыхание стало прерывистым. Это было почти так же хорошо, как и крики, которые так любил. В какой то момент совсем прекратил удары. Взял приставил рукоять кнута к разгоряченной коже Люпуса. Юноша вздрогнул, ощущая прикосновение, смешанное с остатками боли. Теперь это ощущалось иначе. Более... интимно. Патриций наблюдал за ним, изучая дрожь, пробегавшую по телу раба. Тот рычал, когда прикосновение становилось слишком настойчивым. -Не можешь кричать, но чувствуешь, да? Он скользнул рукоятью ниже, к бедру, затем чуть выше, к пояснице. Тело Люпуса напряглось. На его лбу выступила испарина. Пытался отстраниться от этого ощущения. -Ты ведь знаешь, я не остановлюсь, пока не увижу, как ты полностью покоришься мне. - Продолжал Паламон, исследую каждый участок кожи, оставляя за собой след жжения. Заметил, как зрачки Люпуса расширились, как губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Этот раб был непокорным, но в этом непокорстве скрывалась такая податливость, которая сводила с ума. Рукоять кнута медленно скользнула по животу, вызывая легкую дрожь. Люпус закусил губу. Чувствовал, как его тело начинает реагировать на прикосновения. Как нарастает внутреннее напряжение. Это было унизительно, но в то же время... не мог отрицать, что в этом есть что то, чего боялся и желал одновременно. -Так ты все еще мальчик? - Вдруг спросил Паламон. Тот поморщился. Конечно давно не был девственником. С девушкой успел познать все прелести любви еще в тринадцать. -Хотите меня продать в публичный дом подороже? -Нет, маленький волк. Продавать я не собираюсь. Он снова двинулся, рукоятью кнута касаясь все более чувствительных мест. Люпус нахмурился, не в силах понять чего от него хотели. -Ты не так уж и непокорен. Всего лишь нужно найти правильный ключ. И я его нашел. Паламон коснулся уже рукой. Раб напрягся. Ожидал нового удара, но вместо этого почувствовал мягкое, греющее касание. Патриций очертил контуры его тела, исследуя каждый изгиб. Боль уходила, сменяясь пульсирующим жаром, который распространялся по всему телу раба. Тот не понимал, что происходит, но чувствовал, как граница между яростью и желанием становится все тоньше. -Рррах... Лепид продолжал исследовать. Его прикосновения становились все смелее. Люпус то стискивал зубы, то издавал тихий, сдавленный стон. Пытался сопротивляться, отстраниться, но тело его, казалось, жило своей жизнью, подчиняясь неведомой силе. Граница между унижением и смутным предвкушением стиралась, оставляя лишь клубящийся хаос чувств. В итоге все же нашел в себе силы извернуться, уходя от очередного прикосновение. -Ах ты... Снова? Сколько же в этом юнце воли? Ни боль, ни ласка не помогают его укротить! Он ухмыльнулся, касаясь горящей румянцем щеки. -Если вам скучно, господин. - Прохрипел раб. - Я готов служить вам, как умею. Но не ждите от меня покорения. Я буду сопротивляться до конца, даже если это будет стоить мне жизни. -Самоуверенный юнец. Ты еще очень молод. И очень глуп. Но это скоро изменится. Я покажу где твое место. Люпус фыркнул, снова выкручиваясь. Веревки сильнее сдавливали руки от такого. Но лучше так, чем опять чувствовать как лапают. Старый извращенец... Паламон наблюдал за ним с явным интересом. Этот юнец, с огнем в глазах и упрямством в каждом движении, будоражил его больше, чем любая женщина или политический маневр. -Думаешь, что можешь ставить условия? Ты всего лишь вещь, щенок. И как любой хозяин, я могу делать с вещами все, что мне заблагорассудится. Тот напрягся, но не ответил. Каждый мускул его тела был натянут, как струна, готовый к очередному уклонению. Чувствовал, как горячая кровь пульсирует под кожей, смешиваясь со жгучим следом от кнута. Ненавидел это. Человек был лучше остальных только от того, что родился в "правильной" семье. -Убери руки, сволочь! Я тебе не девка. Паламон ухмыльнулся, водя кончиком пальца по впадине его ключицы. -Не девка, говоришь? Но чувствуешь, волчонок. Чувствуешь, как твое тело отзывается на мои прикосновения. И это только начало. Он надавил чуть сильнее, наблюдая, как напряглись мышцы Люпуса. -Эта борьба — просто игра для тебя, не так ли? Уступить, сдаться, это для трусов. А ты ведь не трус, мой задиристый раб. Люпус попытался отстраниться, но веревки держали крепко. Запястья начали кровоточить. -Я не буду играть в твои грязные игры! Лучше смерть, чем терпеть твое прикосновение. В его голосе звучала ярость, но под ней таилась дрожь, которую не мог контролировать. Патриций лишь рассмеялся, наслаждаясь его смятением. -Я не прикажу тебя убить. Я хочу видеть, как твое упрямство тает. Как начинаешь желать того, чего так боишься. - Обошел его, оценивая со всех сторон. - Я хочу посмотреть, как расцветешь под моим уходом. Увидеть, как твое тело и дух станут принадлежать только мне. И тогда, непокорный раб, ты поймешь, где твое место. Он остановился напротив. Его взгляд скользил по обнаженному телу Люпуса, задержавшись на его напряженных бедрах. -Глупо думать, что сможешь противостоять мне долго. Твоя сила в молодости, но я могу дать тебе то, чего сам еще не знаешь. Мне просто нужно найти правильный способ. Люпус выругался, когда Паламон провел рукой ниже, по внутренней стороне бедра. -Да пошел ты, мерзкий старик! Можешь сделать меня шлюхой для своих дружков, как тех несчастных, но я все равно не стану вещью, которую можно сломать и переделать. Я человек! И я никогда не сдамся. -Человек? Ты всего лишь раб, Люпус. Такой же, какими были те, кто тебя породил. Твоя воля, твоя жизнь – все это принадлежит мне. А борьба... она лишь забавляет. - Усмехнувшись. - Что, если я хочу, чтобы ты стал моей самой любимой игрушкой, которую буду беречь и лелеять? -Лучше смерть. - Выдохнул юнец. -Ха! Он коснулся его груди кончиками пальцев. Прижал один из сосков, с интересом наблюдая за тем, как дыхание Люпуса учащается, как грудь поднимается и опускается быстрее. Чувствовал, как пульсирует жизнь, а тело раба, несмотря на все его попытки сопротивляться, отзывается на самые простые прикосновения. Это завораживало. Люпус дернулся, пытаясь вырваться, но веревки впивались в кожу, причиняя боль. Казалось, каждый нерв его тела кричал от напряжения. Чувствовал, как внутри разливается жар, не только от прикосновений, но и от ярости. Ненавидел себя за эту реакцию. Ненавидел Паламона за то, что тот вызывал ее. Неужели ему мало всех женщин, которых мог себе позволить?! -Ты меня утомил, раб. Завтра мы продолжим. Люпус не мог уснуть. Перед глазами стояли картины: жгучие прикосновения Паламона, его насмешливый взгляд и слова, которые, казалось, проникали сквозь броню ненависти и впивались в самые сокровенные уголки его души. Но утром смог наконец то выдохнуть. Один из слуг порадовал новостью о том, что хозяину пришлось срочно уехать по делам. Видимо, Боги его не до конца оставили. Так что с явным удовольствием вернулся к работе на винограднике, стойко игнорируя то что боль из тела еще не до конца ушла. -Тебя же опять пороли. Зачем выполз работать? Оставайся отлежись. Тот головой мотнул. Передал Медее корзину с виноградом. -Я могу стоять на ногах. На остальное все равно. В этот раз скорее обидно было, чем больно. Кажется, Паламон все это время воплощал на нем свои неудовлетворенные фантазии. Фу! Кухарка покачала головой. Знала, что за этой внешней бравадой скрывается раненая душа. Ей хотелось обнять его, защитить от жестокости мира. Но против господина не пойдешь. -Ты слишком упрямый, сынок. И это тебя погубит. -Лучше умереть непокоренным, чем склонив голову, как раб. -Но ты мог бы стать вольноотпущенным! Если бы постарался. Юноша фыркнул. -У прошлого хозяина — да. У Паламона — никогда. Он сам так сказал. Будет мучить, пока не надоест или я не помру. Но Жить, боясь, — это не жизнь, тетушка. Это существование. А я хочу жить. Пусть даже коротко, но так, как сам выберу. У прошлого хозяина было лучше. Они и видели его пару раз за год. Панкратию было все равно на рабов, лишь бы работу выполняли. А этот Паламон... вечно смотрит, как на скотину. Это бесило. Потому и бунтовал. Медея вздохнула и обняла его за щеки. -Ты иногда и впрямь как дикий волк. -Хе-Хе-Хе. -Не хочешь отлежаться, тогда хотябы присядь отдохни. -Не хочу. Дай лепешку и я побежал. -Не ешь в сухомятку. Кухарка, хоть и ворчала, но дала этому чудищу несколько лепешек. Тот, довольный, в щеку ее быстро поцеловал и убежал. Оказавшись вновь в винограднике, первым делом поделил лепешки с девушками, с которыми собирал виноград. Себе оставил кусок, который проглотил и не понял. Но все было продумано. С каждой девушки за угощение получил поцелуй. Так что вся обида на вчерашний день быстро забылась. Работа среди других рабов всегда давала ему чувство принадлежности, хоть и столь хрупкое. К тому же, новый хозяин в основном держал женщин. Мужчин-рабов мог по пальцам пересчитать. Но такое было только на руку. Столько женского внимания раньше не получал. И пусть тело ныло, но полученная от очередного наказания боль возжигала лишь новую волну ярости. Пока солнце светило, и мог работать, будет жить. А когда солнце сядет, будет ждать нового дня. Потому, что не сломается. Он — Люпус, сын гладиатора Велиуса и Ипполиты будет жить. -О чем ты вновь задумался? -М? Каллиопа улыбнулась. Коснулась непослушных кудрей, убирая их со лба. -Ты когда думаешь, у тебя между бровей морщинка появляется. Тот хмыкнул. Правда что ль? -Я думал о том, какие сладкие у вас губы. Девушки дружно посмеялись. -Он как всегда! Дамский угодник. -И у кого по-твоему слаще? Люпус окинул всех трех девиц взглядом. Каллиопа, робкая, как первые весенние лучи солнца. Ника, с пышными формами, кокетливая. Ярко-зеленые глаза ее так и манили. И Лидия, с тонкими чертами лица, обладающая чувственным голосом. Хитро улыбнувшись, ответил: -У всех вас они сладкие. Но Каллиопа, думаю, что твои уста пышут невинностью, что добавляет им прелести. Та покраснела, а остальные девушки рассмеялись. Вот уж, Люпус, мастер льстить! -Я говорю правду. - Заверил юноша. - Ваши уста, подобно спелым ягодам, манят к себе, и каждый ваш лепесток обещает наслаждение. Его мир сузился до этого виноградника, до этих девушек, до их смеха и взглядов. Был молод, жаждал жизни, и сейчас, казалось, эта жизнь была так близка. Так реальна. -Но знаете, есть одно место, где сладость неизмеримо больше, чем на устах. -Где же это? - спросила Ника, с любопытством глядя на него. -Расскажи, Люпус! Каллиопа зарделась, едва слышно прошептав: -Ну же, Люпус. Тот хитро посмотрел на них. Его глаза блестели озорством. -В ваших сердцах. Там, где живет доброта и смех. Там, где прощаются обиды и рождается дружба. Это самая большая сладость, которую может подарить человек человеку. Девушки удивленно переглянулись. Ожидали чего то пошлого, а не подобного. -Ну ты и выдумщик! -А я думала, ты о чем-то другом скажешь. - Добавила Лидия, подмигнув. Каллиопа же, покраснев еще сильнее, робко улыбнулась. Люпус, довольный произведенным эффектом, рассмеялся. Его уже не остановить. -Если очень хочется, могу попробовать на вкус и другие твои губы. Слова Люпуса вызвали у девушек смесь смущения и легкого возбуждения. Лидия игриво провела пальцем по своей нижней губе. -Какой смелый мальчик. Не боишься, что другие увидят? Каллиопа лицо руками закрыла. Ника же наоборот с интересом наблюдала за этими заигрываниями. Едва семнадцать исполнилось, а уже знает что сказать, чтобы всех очаровать. Рыжеволосый опустился на колени. Руки его легко скользнули по ткани туники на бедрах Лидии. Взгляд, полный дикой страсти, приковал внимание девушек. В этой выходке было что то первобытное. Что то, что заставляло сердца биться быстрее. Сразу видно, что в нем текла кровь гладиатора, и эта кровь, смешанная с юношеской дерзостью, делала его неукротимым. -Какой шустрый! -Ну а какой бы мужчина еще так легко перед женщиной на колени встал? -Я могу лечь в ваших прекрасных ногах. Наступите на меня? -Ох! Лидия усмехнулась. -Интересная идея. Но пока продолжай то, что начал. Люпус наигранно послушно продолжил. Приподняв низ туники, губами припал к животу и медленно скользнул ниже к краю сублигакулума. Так что получил рваный вздох. В воздухе повисло напряжение, густое и осязаемое, сплетенное из желания, юношеской страсти и легкой опасности. -Оох! Ника рот ладошкой прикрыла, взгляд отводя. Каллиопа за нее спряталась, от стыда под землю желая провалиться. Такое тут творится! Люпус, чувствуя как дрожит черноволосая, продолжил ласкать ее нежные складочки языком только активнее. Вскоре прозрачная жидкость потекла по его губам. Лидия шумно выдохнула. -Боги мои... Ее глаза блестели от слез и возбуждения, а грудь тяжело вздымалась. Она поспешила себя в порядок привести. Люпус на ноги поднялся, отряхиваясь. Ника с легкой завистью на это посмотрела. -Вот и правда мужчины свое слово держат. Работа продолжалась. Они снова погрузились в привычный ритм. Люпус помог Каллиопе подняться, когда та в какой то момент на ровном месте споткнулась, и вкрадчиво шепнул ей на ухо что то, отчего девушка снова залилась краской. Здесь, среди зеленых лоз и дружеских улыбок, чувствовал себя живым, а не просто игрушкой. Был готов бунтовать против собственной судьбы. И пусть вся римская империя рухнет на него — не склонит головы. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в пурпур и золото, усталость все же начала брать свое. Люпус вытер пот со лба и, глядя на заходящее светило, вдохнул полной грудью. Очень надеялся, что Паламон не вернется в ближайшие пару дней. Вот это был бы праздник!