Бесы под Берлином

Зашуршало где-то неподалеку — в углу. Потом щелчок. Один, второй... И тихо. Это Кьювса зарядил барабан. Никто не шелестит, всë будто замерло опять. Мокрый взгляд обволочил русского, кобылка всхлипнула, закрыла копытами лицо, но никому не была нужна. Здесь, посреди кухни, лежал немец. Мертвым грузом он смотрел в мышиные дыры, не двигался, не дышал, не шуршал. А вот Кляйне шуршала. И барабан уже по второму кругу заряжался и заряжлся, пока за окном не запели русские: "выходила на берег Катюша". И тогда Иван замер. Он понял, что копыта липкие, что пули сами прыгают и вылетают из его барабана туда-сюда, туда-сюда... Но виду не подал. Всë ждал, когда Ввол перестанет притворяться, что не спит, не дышит. И здесь же вязкий воздух режет писклявый голосок: — А вы, дяденька, долго ещë будете? Незнакомец повëл усами в проходе, скрипнула входная дверь избушки, которую немцы почему-то представляли особняком, а потом ускакала вместе с пулями. Их гость напугал. Не нравился. Русский Иван поднял взгляд, отступился, господин Метеорит не ждал гостей. — Я-я, (он отчего-то говорил по-немецки, хозяева били его нередко) фатерлянд. — И он оговорился, пришел в себя, встрепенулся. — Как только господинушка Вволушка протрезвеет так в путь-дорогу и пойдем. Кляйне одобрительно кивнула Кьювсе, не сводя глаз с незнакомца, который говорил с ними уже через окно. — А вы нас кушаньем угостите, молодцы, мы ваш Берлин скоро захватим, так вы нам угощения дать должны в честь этого. — И он потянул копыта откуда-то из под козырька, а там же вылезла вторая голова, без усов, но с разбитым носом и страшными глазами. — И Егорушку покормить не забудьте, господин Вволушка с Павлушей поделился и с ним поделиться не будет прочь. — С Павлушкой-то он поделился, да вот не ходит больше. Не хочет. — Пискнула немка всë из того же угла. В копытцах еë — кусочек подошвы герр Ввола. Русские копыта подъели, а сапоги жевать не стали. Невкусно было. — Вы-то Павлушку не балуйте, а то и я не захочу. Жеребец с усами нахмурился, и все в доме сглотнули хором, даже ни то живой, ни то мертвый Ввол, показалось, дернулся от ужаса. Уж больно он был похож на Виссарионовича. Не Ввол. — А вы милая, смотрю, — Он щелкнул по стеклу и оно вдребезги разлетелось по комнате, пока в него вползал как паразит страшила-Егорушка. Немка ахнула и зашуршала в углу вновь, но пули не вернулись. — В Вволушку-то не верите. Но Ввол не двигался. Он все смотрел на мышиные дыры, считал зубы, хвосты. Перед глазами врезался кусок стекла, закрыл дыры. Нечего смотреть. Пришло время умирать. Он едва издал последний вздох, как тут же его схватил Иван под наджеванные коленки и шваркнул на печь. — Убирайтесь! — Вы крестик-то католический над дверью снимите. — Рявкнул усатый, схватился за раму усыпанную стеклом, но не ахнул от боли. — с-с-снимите! Русские бесы. Бога нет. Уже нет, никогда не было с немцами Бога, Бог их покинул, увидел зверства и покинул, теперь это их учесть, а Белов — предатель. Не лучше немцев. Русский ужаснулся, кувыркнулся назад, загремело ведро на всю хату. А тут и проснулся Ввол, закричал что-то об офицере Весселе, испустил последний вздох — погиб. Вессел давно уже на мине подорвался, героем был, пошел вперед. Сглупил старый маразматик. Маразм никого не отпускал среди обер-офицеров. В углу шуршало громче, но никто не плакал — так было страшно. Через распахнутые окна и двери был слышен вой шакалов в глубинке, он смешался с воплями Егорушки, кушать хотел, просил, плакал. И Кляйне хотела. Но не плакала. Она никогда не плакала, это чтобы русские от жажды померли, а иначе заплачет и дождик пойдет. Он всегда для нее идет. Но ужас длился недолго, у Ивана уже дух перехватило, когда черепушка бесовщины усатой разлетелась по кухне и губы его оторвавшиеся прилетели прямиком на губы Кьювсы русского. А там, за развалившейся над рамой тушей нечистого, обер-офицер Вессел — живой! И тогда мертвый Ввол пустыми уже глазами блестнул в последний раз, или так показалось ему, русскому, когда его скрученного вели в вагон поезда прямиком в Польшу — в Освенцим.