Зимы не будет

— Даже не думай, — Надя ласково гладит Лёшу по волосам, сначала заправляет их ему за уши, потом, напротив, взъерошивает и убирает прядь, косо упавшую режиссеру на лицо. Балабанов улыбается с закрытыми глазами, протягивает свою руку и накрывает ее ладонь. Он лежит головой на коленях Надежды, прижимается небритой щекой к ее животу. Книга, которую Васильева читала вслух, отложена на кровать чуть поодаль. Балабанов тихо сопит, заснув, и Надя укрывает его одеялом почти до носа, набросив сверху плед, сама ложится рядом, бережно подложив под голову Лёши высокую подушку, обнимает, подоткнув одеяло Напускная суровость, почти сварливость, окончательно спала: теперь они только вдвоём, и, дай бог, темнота не выдаст страх, которым наполненны ее глаза. Нельзя бояться, тем более — нельзя показывать этот страх Лёше, это его добьет... Как будто до этого Лёша ничего не понимал, ага. Впрочем, большую часть времени они оба усердно делали вид, что всё хорошо, всё отлично, и отчаянно старались урвать все возможные моменты... А потом Балабанов принес сценарий "Я тоже хочу". — Ты с ума сошел... — они были на кухне, Надя домывала тарелки, оставшиеся с позднего ужина. — Может быть.. — Лёша пожал плечами, задумчиво покрутил в руках кружку с намертво вьевшимся кофейным остатком — Но, мне кажется, так надо. — Лёшенька, — Васильева подошла к нему, сидящему на табуретке и как-то совсем ссутулившемуся, обняла. Балабанов прижался к её боку, вскинул взгляд своих меланхоличных глаз, чуть прикусил губу. — Я это так вижу. И ты же знаешь... Она кивнула, опустив глаза. Они оба знали — времени остаётся всё меньше и меньше. Но чтобы вот так... — Ты же все равно не откажешься, да? — Надя вдруг улыбнулась, глядя прямо в эти чистые, открытые глаза; такие же, но не столь печальные, у него были на их первой встрече. Её Лёша, что бы не просиходило, и с ним она пройдет этот путь до конца. Балабанов кивнул, взял ее за руку, уложил себе. — Не откажусь, — он кивнул, и зябко потер босые ступни друг о друга. — Когда мы начнем? — тревога нехорошо жгла изнутри, но Васильева сделала над собой усилие: будь, что будет. Лёшу не переубедить, остаётся только принять и этот вызов. — Ты согласна? — Балабанов радостно встрепенулся. — Конечно, Лёш, ну конечно, — она усмехнулась, ласково потрепала его по плечу — Куда ты без меня? И куда я без тебя... — художница замолчала, принялась разминать Балабанову плечи. — Мало ли, — он зацепил дужку развинченных очков за ворот тельняшки — Я уже испугался.. — Даже не думай, — Васильева ласково поцеловала Балабанова в лоб — Я всегда буду с тобой. — Спасибо.. Он обнял ее, прижался, доверчиво уткнувшись лицом Наде в шею. Та перебирала его мягкие каштановые волосы, рисовала пальцами на щеках, плечах, спине с крупной цепью позвонков и выдающимися лопатками какие-то абстрактные фигуры, потом вдруг опомнилась: — Лёшенька, а ты чего босиком? Пойдем, пол холодный, простынешь же, — притворно-строго заявила Васильева. Лёша довольно поднял руки кверху, мол, сдаюсь без боя, встал, опираясь на стол. — И ничего не холодно... — Ага, а кто две недели назад простыл? Пошли, ты у меня только-только поправился. Или хочешь опять пить гадость? Балабанов отрицательно помотал головой, поднялся — Васильева бережно придерживала его под локоть. — Я у тебя вообще-то режиссёр, а не хер собачий, — он закашлялся — Все хорошо, мне лучше.. Правда лучше. Надежда усадила Лёшу на диван, забросила худые светлые ноги, неровно покрытые волосом, себе на бедра, принялась греть в ладонях, потом — одела тёплые шерстяные носки. — Не колется? — она бережно обхватила тощие щиколотки, погладила выступающую косточку. — Колется, — с жалобной хитринкой отозвался режиссер. — Ничего, потерпишь, — Васильева оказалась непреклонна — Ну иди сюда, маленький... И Лёша обнял её, уложил на свою вогнутую грудь с широкими полосками ребер по бокам, и замер, вслушиваясь в тихое женское дыхание. — Всё будет хорошо.. — Балабанов точно стремился глазами загипнотизировать стену с кучей фотографий, под которыми скрывались медленно отслаивающиеся обои в широкую полоску, стену с покосившейся картиной в тяжелой раме, табачно-желтую стену, где в бетоне уже наверняка появились микротрещины. — Это ведь собирательный образ.. — Васильева рассматривала ковер, у которого одна сторона была затерта чужими ногами больше, чем другая, красный ворс от времени стал коричневым, а рисунок напоминал гигантский глаз, зачем-то решивший прикрыть дурацкий деревянный пол из больших досок, две из которых отвратительно скрипели в самый неподходящий момент. Их взгляды встретились, и Лёша кивнул. — Просто собирательный образ. Ну, ты же знаешь... Она целует его в губы, нежно-нежно, едва касаясь сухой кожи, и он отвечает также, на изломе, но не в силах оторваться, касается ее губ ещё и ещё, гладит согнутыми пальцами по скулам. Почти смущаясь, говорит: — Я совсем старый стал, да? — Ради бога, Лёш, — Надя вдруг успокаивается. Решение принято, жизнь неумолимо идет дальше, безвозвратно забирает секунду за секундой, и средства просты до ужаса: надо бороться за каждое мгновение, и проживать так ярко, как только можно. Теперь она — жена сталкера, которого так не любит ее Лёша, теперь и всегда была. — Тебе всегда пять, — она улыбается светло. Будь, что будет, когда придет время — Надежда еще и еще раз скажет себе и Лёшеньке, Лёшеньке обязательно, что это только кино, только персонаж, и, едва над съёмочной площадкой раздастся трескучее "Стоп! Снято", как она подбежит к нему, и всё, и Лёша будет живой, ничего общего не останется с тем героем, герой останется лежать перед безответной колокольней, а её Лёша будет с ней... На площадке Надежда не спускает с Балабанова глаз — и та сцена все ближе, она нервно дышит, и от запаха чужих сигарет противно болит голова. Лёша смотрит на курящих с жадностью, следит за тем, как изо ртов вырывается в окружающий холод дым, но держится, не "стреляет". Балабановские глаза надежно скрыты тёмными очками, но Васильева чувствует этот усталый взгляд, пропитанный болью, и ей хочется всё бросить, схватить Лёшу на руки и убежать с ним далеко-далеко, подальше от этих руин, сизого неба, камер, черных пятен человеческих фигур, от пустых бутылок водки и дорожных колдобин, куда-то на несуществующий берег Эльдорадо, на вершину ими придуманной Шамбалы, да хоть бы в Анапу, но ничего не выйдет, не вырваться, остаётся закусывать до крови губу и смотреть, смотреть... Женщина из съемочной команды кладет на плечо тяжёлую ладонь, изображает глазами кивок. — Спасибо, — растерянно бросает Васильева. Руки мерзнут даже в перчатках, а Лёша разгрызает свои заусенцы, у него в них все пальцы, и иногда это все начинает пугающе кровить... Балабанов обычно просто смотрит на багряные капельки, а Надя ищет перекись и пластыри, чтобы обработать раны. Лёша смеётся невесело и обнимает ее, иногда размазывая кровь по одежде. На оголённое лёшино плечо смотреть физически невыносимо — сразу вспоминаются все те случаи, когда она отыскивала Балабанова с очередными переломами, и слои одежды висели на нем точно также, а в прорехах светилась его молочно-белая, никогда толком не загорающая кожа. Лёша замирает перед свечами, и под непроницаемой чернотой линз вдруг становится возможно разглядеть глаза, и вся площадка вдруг замирает. Балабанов смотрит на огонь и капающий воск, все остальные — на Балабанова. — Ну, чего встали? — голос, усиленный микрофоном, потрескивает над колокольней — Работаем, работаем, — он нервно говорит в рацию, отходит. Мосин зачем-то пытается помочь ему с рукавом косухи, Лёша перебивает: — Я знаю, как просовывать, взрослый человек, много чего в своей жизни просовывал.. Надя не может сдержать нервного смешка. Сейчас, уже совсем скоро, только пережить ту сцену и всё, а пока... Нельзя отводить глаза, нельзя — даже когда Лёша вдруг заваливается на колени и судорожно падает прямо в снег, в своей косухе и кофте совершенно не по сезону. И ничего, совершенно ничего нельзя сделать, даже с места не сдвинуться — иначе придётся снимать дубль заново, и ей Балабанов, конечно, ничего не скажет, только махнет рукой, мол, ещё раз, и над площадкой раздастся чужой голос. Руки в карманах куртки сжимаются почти до хруста, и она всё смотрит, смотрит... "Снято!" Голос врывается в сознание резко, точно переключает тумблер. Лёше уже помогает подняться Мосин, испытывающий некоторую неловкость, пытается извиниться. — Не переживай ты, это просто роль.. — Балабанов замолкает, зависнув на одном колене перед Надей. Очки сползли на самый кончик носа, и она видит его глаза близко-близко, и крепко берет его за руку, притягивает к себе, кутает в здоровенную черную куртку — Леша путается в своей одежде, не может выдернуть предплечье и проснутуть его в пустой рукав кожанки. — Да мне не холодно, — он неловко стоит, пока Васильева торопливо гладит его по щеке, накидывает на голову капюшон и одевает этот балахон, совершенно ему не по размеру. — Пошли в машину, греться. Ты на снегу сидел, пошли-пошли... — Надя с тревогой смотрит в Лёшино лицо, боится выдать себя, хотя дыхание вырывается из груди с тихим присвистом, и ледяной воздух фиксирует отрывистые выдохи. Васильева снимает с Балабанова очки, хотя он пытается для вида сопротивляться. Карие глаза блестят живым блеском, таким же испуганным, как у нее самой. Всё хорошо, они вместе, рядом — остальное не имеет значения. — Это был просто персонаж, — еще раз зачем-то говорит Лёша, проваливаясь в подтаявшем снегу. — Иди уже, — страх и боль нужно было прятать, хотя бы за этой резкостью, за деловитостью, точно ничего не случилось, и ее не пронзило болью, когда ветер колыхал до дрожи любимые прядки, а Лёшенька лежал совсем неподвижно... Васильева обняла его, прижала к себе как можно крепче. Он ответил, свободной рукой погладив прямую женскую спину. — Давай дома посмотрим кино твоих буржуев? — миролюбиво предложил Лёша, завалившись в теплую машину с тихо гудящей печкой. Съемочный день закончился, все потихоньку разъезжались. Буржуйским Балабанов почитал почти все американское игровое кино, но с Надей его смотреть любил, хоть и изображал, что он, дескать, выше этого всего. Васильева подозревала, что ему тоже нравилось. Он держал ее ладонь в своих руках, нежно гладил костяшки, потом поцеловал бережно, не сводя с Нади глаз. Та улыбнулась, ласково провела пальцами по заросшему подбородку и усам. — Всё, что угодно, только домой. Поехали? Лёша кивнул, с неохотой пристегнулся и потянулся настраивать магнитолу. — Наше радио? — Включай, — Васильева вырулила по разбитой необъезженной дороге на асфальтовое шоссе, переключила передачу — и они понеслись прочь, в родную питерскую квартиру.