В диалогах и рассуждениях

– Слушай, Джо, а может, ты выйдешь за меня замуж? – Что? – Что слышала. – Я притворюсь, что не слышала, и даже не буду тебе этого припоминать. Потому что это позор, Лори. Цени мою доброту. – Что? – Что слышал. – Джо? – Тедди? – Почему бы тебе не выйти за меня замуж? – Потому что ты ленивый, обаятельный, самовлюблённый, изящный, желчный, умный, упрямый как тысяча ослов, красивый, а я резкая, замкнутая, грубая, заумная, нерешительная и импульсивная. Мне продолжать? – Из-за таких слов, Джо Марч, люди начинают межклановые войны. Мои дети отомстят твоим детям. – У меня не будет детей. Я буду жить с кошками. – Мои дети отомстят твоим кошкам. – Если твои дети посмеют тронуть моих кошек, я убью тебя! – Ладно-ладно-ладно, кошек не трогаем. Давай я одолжу тебе парочку своих детей, и остальные мои дети отомстят за меня им? – Уже лучше. А если и у тебя не будет детей? – Тогда мы с тобой усыновим полсотни мелкочеловеков, и они будут драться за нас друг с другом с утра до ночи. Ну, и иногда ты будешь учить их ловить дзен над умными книжками. – А ты? – А я научу их выигрывать в покер. – А потом мы выпустим их в люди, и нас никогда не забудут. Проклянут до скончания веков! – Ну, я-то к тому моменту собираюсь уже смыться с места преступления вместе с тобой. – И брать корабли на абордаж в далёких южных морях? – И это тоже. – Джо? – М? – Хочешь за меня замуж? – Не. – Ладно. А печеньку? – Угу. – Лови. – Джо! – Чего тебе? – А где те газеты, в которых были твои романы? – Я их сожгла, Тедди. Фридрих вовремя показал мне, какими же эти тексты были картонными. Броскими, эмоциональными, но картонными. И знаешь, что? Наверное, мне стоит благодарить его. – За что? – Я не смогла бы уважать себя больше, если бы это затянулось надолго. Рано или поздно я бы поняла, что стала автором бульварных романов. Ты бы тоже не смог уважать меня, Тедди. Все эти ковбои, поэты и художницы были прекрасны, и я любила их, как люблю всё то прекрасное, что только есть на этом свете, но они не были и в половину такими живыми, как я того хотела. Я вру, Тедди. Каждый раз, как я беру чернила в свои руки, я начинаю врать, приукрашивать, преувеличивать, преуменьшать, переиначивать смысл, который хотела вложить в свой текст изначально. Помнишь, я смеялась над тем, как противоречива была критика? Так вот, критики, разумеется, не были правы, но они и не могли быть правы или не правы насчёт чего-то настолько искаженного, как тот текст. Как любой мой текст. Я ошибалась насчёт себя и своих способностей. Если я продолжу в том же духе – я буду несчастнейшей дурой. Так что, забудь, Тедди, это закрытая тема. Фридрих объяснил бы это лучше, но ты всё равно понял, я тебя знаю. – Можно, я спрошу тебя ещё кое о чём? – Я не собираюсь выходить за него замуж. – А за меня? Шучу, Джо. Я просто шучу. Положи подушку. Нет, положи! Убивают! Режут! Грабят! Сироту бьют! А-а–а–а! Джо, я правда хотел спросить ещё кое о чём, и это правда насчёт Фридриха. Он умный, да? – Очень! – А ты? – Не очень. – А сколько ему лет? – Около сорока. А что? – А то, что у него было время понять всё то, что он сказал тебе, самому. И наверняка на своём же личном опыте. Даже если он сказал тебе так, как ты говоришь, он вряд ли хотел, чтобы ты перестала сочинять. – Как бы то ни было, я перестала. – Ты так думаешь? А кто вчера заставил Эми – Эми! – три часа подряд изображать разбойничьего атамана и вместе с тобой и теми детишками носиться – с её этой тщательной укладочкой! И в розовом фартучке! – по всему двору с палкой в руке и выкрикивать отборные матросские ругательства? Не ты ли, часом? – Ну, я. Каюсь, грешна. И что с того? – А то, что ты сочинила им всем временный мирок, и они поверили в него, Джо. Даже если ты не пишешь, ты сочиняешь. Я не буду нагружать твою бедную голову лекциями на эту тему, потому что я не Фридрих, и слава Господу Богу за это. Просто ты, Джо, умеешь оживить людей, и я прекрасно знаю это, потому что иначе и меня бы тут, прости за откровенность, не было. Полюби наконец этот прекрасный глупый мирок, который создала, и как можно быстрее. Даю тебе время – сейчас полдень, да? – до семи, а там поговорим по-человечески. Или как-нибудь ещё поговорим. Но поговорим обязательно. Потому что сейчас я пытаюсь докричаться до тебя с тобой же вымышленной планеты, а ты её едва видишь. Но я не жалуюсь. У меня здоровые лёгкие и загребущие лапы, и однажды я либо докричусь, либо украду тебя с земной поверхности к себе домой. И ты увидишь, как там здорово, обязательно увидишь, Джо. Тебе понравится, я обещаю. – Тедди? – Да, Джо? – Спасибо тебе. – Тебе спасибо. Я всё-таки закатил лекцию, да? – Есть такое. – Это потому, что мы с герром Баэром в одном таки похожи. Он тебя любит, я тебя люблю. Невероятно сильно тебя люблю. Ты бы знала. – Думаю, мне рано пока такое знать. – Тедди, это ты? – Я. А ты ждала кого-то другого? – Фридрих не приедет, если ты об этом. Но я правда едва тебя узнала. – Признайся, мне идут эти бубенцы на шляпе. – Бубенцы – разумеется. Но трико? Все эти ромбы... – У тебя вообще ножи на поясе, но я же не жалуюсь. – Мы либо сорвём овации, либо перепугаем кучу народу, Богом тебе клянусь. – Лично меня устраивает и то, и другое. Встретим этот чертов ноябрь плечом к плечу, под крики раненых и бурные аплодисменты! У меня есть мандолина. – Господь всемогущий. – Можно просто "Тедди". – Просто хочу напомнить, что у меня ножи. – А у меня мандолина. – Мне страшно. – Не бойся, я всегда рядом. – Час от часу не легче. – Ты, кажется, говорила, что знаешь короткую дорогу через лес? – Так я и знаю. Но не на ощупь. А ты, кажется, говорил, что возьмёшь фонарь. – Каюсь, грешен. Осторожно, ветка! – Ты что, видишь в темноте? – Я вообще вижу, куда иду, в отличие от некоторых. Возьми меня за руку и не иди так быстро. – Хорошая попытка, Тедди. А может, мне тебя ещё и поцеловать? – Слушай, я правда пытаюсь довести тебя до дома живой и здоровой. Если для этого мне придется танцевать вокруг тебя, предотвращая твоё падение, это усложнит задачу, но я от неё не отступлюсь, так и знай. Возьмешь меня за руку? – Какой же ты вредный. – Вот и молодец. А может, ещё и поцелуешь? А если я распишу целесообразность такого поведения в сложившихся обстоятельствах? А если я на тебя буду вот так смотреть всё время? А если на нас нападут медведи и я их твоими ножами- – Ни разу не видела здесь медведей. – Может, они прятались. Эй, медведи! Мы тут! Выходите драться! – Если ты ещё и сам нападёшь на медведей, я подержу их куртки, пока они учат тебя, как вести себя в приличном обществе. – Ты не посмеешь! Ты же любишь меня! – Вот такая жестокая у нас с тобой и медведями любовь. – Жестокая, так жестокая. Но можно без медведей? – Ты их даже не заметишь. Они реально хорошо прячутся. – А ты умеешь успокаивать. – А где твоя мандолина? – Кажется, осталась в овраге. – Каком овраге? – В который ты чуть не упала. – Оу. Вернёмся? – Кто-то там жаловался на мерзкие звуки? – Но она лежит там одинокая и покинутая всеми. То есть нами. Чувствую себя подлой тварью. – Теперь я тоже чувствую себя подлой тварью, пошли. – Встань подальше от края, мне будет спокойнее! – Но ты туда лезешь! А вдруг тебе понадобится помощь? – Просто стой и не двигайся, я сам! – Тедди? – Да? – Мандолина цела? – Мэм, да, мэм. – А ты? – Если коряга не обломится – да. – Дотянешься? – Отойди от края! – Да я справлюсь! Руку давай. – Чёрт с тобой, золотая рыбка. – Вот видишь! Я права. Я всегда права. – А теперь отойди от... * * * – Тебе не больно? – Ножом по локтю? Да не особо. Ты в порядке? – В полном. А почему мы всё ещё стоим тут? – Потому что я жду, когда мои поджилки перестанут трястись. – А мне что делать всё это время? – Продолжай обнимать меня. – Не командуй. – Продолжай обнимать меня, пожалуйста. – Сколько угодно, Тедди. Тебе точно не больно? – Это был нож для картофеля, а он у вас тупой. Слава Господу за человеческую лень. – Тебе не холодно? – В данную секунду – нет, нет и нет. – А мандолина? – Чёрт с ней. – А, вижу её. Зачем ты вообще её взял? – Собирался пафосно пасть на колени и спеть серенаду. – А дальше что? – Ты бы разрыдалась от жалости. План был такой. – Всё ещё собираешься? – А ты хочешь послушать? – Пожалуй. Насколько я тебя знаю, ты перестанешь трястись в процессе, и тогда мы пойдем домой. – Как рационально и жестоко. – Се ля ви. – Ну, как? – Не видишь, что ли? – Ты плачешь или смеёшься? – Ты мне это скажи. – Как только поднимусь, проведу экспертизу. – Ты смеёшься. – Не надо так осуждающе. – Ты смеёшься! Я оскорблён в лучших чувствах. – И я тебя люблю. – Что-что ты только что сказала? – Ты это уже десятый раз переспрашиваешь. – Дай порадоваться человеку, имей совесть. – Если бы не моя совесть, Тедди, ты бы уже не жил. – Пардон? – Прощаю. * * * – Что, правда-правда любишь? – Считая от Рождества Христова и до нашей свадьбы, ты переспрашивал это два миллиона восемьсот восемьдесят две тысячи семьсот девяносто один раз. Считая от нашей свадьбы до сего дня ты переспросил это пять тысяч триста пятьдесят семь раз. – И что? – Мы женаты четыре дня. – Я вообще не знал что ты такие числа знаешь. – А я вот знаю. – А вот и нет! – А вот и да! – Ты просто притворяешься. Мне просто показалось. – Я убью тебя однажды. – Но ты же любишь меня? – Пять тысяч триста пятьдесят восемь. – Невероятно.