Повышение

Неспокойная тишина большого дома откровенно давила на нервы. Санс, слегка колеблясь, толкнул незапертую дверь и заглянул в щёлочку. Ему открылся дивный вид: Папирус сидел на краю своей кровати. Его стройная и всегда такая ровная спина была непривычно ссутулена. Лучи предзакатного солнца подсвечивали его распущенные волосы, и они красиво отливали рыжеватым, медным цветом. Папирус не подавал виду, что прекрасно слышал, как Санс громко скрипел половицами, как открыл его дверь, на которой написано «Не входить» и «НЕ ВХОДИТЬ!!!» разными шрифтами и цветами, как нарушил его личное пространство и уже с минуту нагло таращился на него. Папирус просто сидел, опустив голову, сжимал свои колени, и выглядел так трагично-грустно, что у Санса защемило сердце. Ему шла меланхолия, это надо признать. — А-а, вот где мой любимый маленький брати-ишка! — протянул наконец Санс таким тоном, будто обнаружил плохо спрятавшегося за занавеской карапуза, и смело переступил через порог. Папирус от неожиданности вздрогнул, но не обернулся. Он лишь сильнее напрягся и глухо ответил: — Я больше не твой братишка, — Папирус всё так же глядел в пол, когда Санс уселся рядом и нарушил безупречную стерильность его покрывала своим навязчивым присутствием. — Я твой... начальник. – Безнадёжно процедил он. Санс смотрел – нет, он даже любовался его сгорбленной спиной, его сжатыми костлявыми пальцами, его скованным, таким ностальгически мальчишеским силуэтом. — Расскажи мне лучше что-то новенькое, бро. Тебе никогда ничто не мешало совмещать эти титулы. — непринуждённо ответил Санс, опять невпопад шутя. Папируса это бесило. Зачем он притворяется таким спокойным, если минутами ранее нервно наматывал круги по дому, вокруг дома, выкурил пять сигарет, стоял во дворе, уперевшись лобешником в дуб?! Он что, думал, его из окна, что ли, не видно?! Да кто он такой, чтобы изображать стрессоустойчивость в такой ситуации?! Нет… Папирус должен контролировать свои мысли. Нельзя опускаться ниже его… Нельзя беситься, надо просто быть в балансе… Надо выждать подходящий момент и наорать на него, когда уже создастся впечатление о его сдержанности и самоконтроле. — Почему это должен быть я? — Спросил Папирус жёстче, чем рассчитывал. Риторический вопрос повис в воздухе. — Почему не нашлось кого-нибудь другого, Санс?! — Папирус наконец повернул голову и посмотрел на брата. Он просто хотел услышать ответ. Санс, конечно, знал, почему. Причиной служило полное отсутствие кадров с умным и благородным лицом, болезненным перфекционизмом и гипертрофированным чувством ответственности, которым с недавних пор стал страдать его бро. А ещё, к превеликой скорби Санса, Папирус был слишком хорош в раздаче ценных указаний, слишком организован и слишком неспособен прекратить быть таким, какой он есть. — Папирус... — Санс осторожно провел по напряжённой спине Папируса, чувствуя, насколько зажаты мышцы у него под его ладонью. — Ну я же говорил. Нужно было прикинуться дурачком и раздолбаем, как я. Тогда тебе ни в жизни ничего бы не доверили. Когда ты научишься брать пример со старших, м? — Санс улыбался ему. Как он может улыбаться в такой момент? Отчитывать его и улыбаться. Задолбала эта дебильная манера! Задолбал вездесущий незатыкающийся Санс… Но прогонять его не хотелось совсем. — Мне и не нужно прикидываться, — бросил Папирус с горечью. — Я и так идиот. Только на такого идиота, как я, можно было повесить такую работу. Санс молчал. Конечно, ему нечем было крыть эту чистейшую правду. Он тысячу раз талдычил ему одну и ту же истину: прекрати стараться, прекрати пытаться, брыкаться, рваться из кожи вон ради всякого дерьма... Ради чьей-то похвалы, ради одобрения, ради — подумаешь! — отсутствия жалоб. Это только всё портит. В итоге даже то, за что ты рьяно рвёшь себе задницу, дорывает тебе её окончательно: они оба уже доказали это, убедились и вдоволь насладились результатом. Но Папирус, видимо, настолько глуп, что снова, снова, снова и снова наступает на одну и ту же граблю, и она, наверное, уже отбила ему к чертям последние мозги, потому что сколько ещё Санс может жалеть его? Сколько может притворяться, что Папирус не налажал в миллионный раз из-за своих глупых прихотей, из-за своего дурного характера, из-за того, что он никогда не слушает, что ему говорят? Он никогда не изменится. Налажает опять. Он опять всё испортит. Папирус свёл брови и уронил лоб себе на ладонь. Он чувствовал острую необходимость не затягивать паузу, говорить, и говорить с запалом: иначе Санс начнет – хотя нет, уже начал - его няньчить, разводить сопли, слюни и телячьи нежности - и тогда уже будет не избавиться от его сочувствующего взгляда как минимум сутки. А ещё, когда внутри всё разрывает от чувств, которые стыдно даже пытаться описать, заткнуться и правда невозможно. Чувств, напоминающих... Страх, отчаяние и неуверенность в себе. Хорошо знакомых Папирусу чувств. Он резко оторвал голову от ладоней, стряхнул волосы с глаз и снова взглянул в окно: — Что, если я не справлюсь, Санс?! — голос Папируса предательски дрогнул и ему захотелось себя за это ударить. Ну почему у него так хреново получается скрывать своё настроение? — Что с нами сделают? — На кол посадят? – усмехнулся Санс. — Откуда мне знать?! Этой традиции не так уж много лет! – со всей серьёзностью воскликнул Папирус, скрестив руки на груди и наконец расправив плечи. Санс думает, что смешно шутить над устаревшими методами казни, но устаревшее – не значит плохое. –- Между прочим, это одна из самых мучительных смертей! Не зря её запретили в пользу более гуманных методов лишения жизни! — Ну, вот видишь, как ты разбираешься в необходимом материале! И этот профессор по отрыванию бошек боится не справиться с кучкой болванов, которые служат здесь вдвое дольше тебя и до сих пор не дослужились до твоего уровня? — Я не дослужился, Санс, меня просто впихнули. Их тут с десяток — и некого было поставить во главу подразделения!? Только великий Папирус мог занять этот почётный пост, да?! — Да! — Воодушевлённо рявкнул Санс. — И они не должны учуять твой страх! Дрессируй их, как ссаных собак — и они будут слушаться тебя, как я! — Ты никогда меня слушаешься! — Возмутился Папирус, и Санс почти почувствовал укол совести. Почти – потому что он слушался, когда Папирус говорил ему то, с чем он был согласен. — Ну тогда я буду тебе подыгрывать: "Да, босс!" "Слушаюсь, босс!" "Как скажете, босс!" — Кривляния Санса больше подходили на тупой стёб, чем на поддержку. — Дава-ай, потренируйся. Прикажи мне что-нибудь, Папирус. — Заткни свою пасть! И не зови меня так никогда. — Папирус встал на ноги, притопнул и раздражённо вскинул голову, чтобы увеличить дистанцию и передать Сансу уровень своего презрения к его обезьянничеству. Санс ехидно улыбнулся, глядя снизу вверх на его вздёрнутый подбородок, и со сладчайшим наслаждением произнёс: — Будет сделано. Босс.