Босиком по кафелю

Все звуки доносились до него так, словно он находился под водой. В язык въелся вкус крови, а редкие яркие вспышки вырезали глаза, пытаясь достать зрачки. — Феликс? Феликс! Боже мой, — донёсся до него обеспокоенный голос, — Ты меня слышишь?! Феликс! Как бы не пытался блондин пошевелиться, не выходило ничего. Словно его тело перестало слушаться, или вообще — существовать. Лишь глазами он пытался разглядеть хоть что-то в абсолютной темноте. — Ликс, я знаю, ты меня слышишь. И снова этот голос.

Хёнджин?

— Ликс-и, прошу, открой глаза. Пожалуйста, ради меня, — к руке Феликса прикоснулись что-то тёплое. Не зная, сколько прошло времени, блондин наконец распахнул глаза, словно очнулся от долгого кошмара. — Хён... — Феликс! — зрение не успело толком сфокусироваться ни на чём, — Я так волновался, ты не представляешь! Поверить не могу... — Хёнджин, — удалось сказать что-то лишь шёпотом, — Что... Где я... Старший прижал к себе Феликса и тут же отпустил его, глядя в печальные глаза напротив. — В больнице, — всё же произнес Хёнджин. — В... Больнице? Феликс не понимал ничего. Буквально пару минут назад он шëл в зал на очередную тренировку, и... — В больнице, — сглотнув, кивнул Хёнджин, — Солнце, подожди чуть-чуть, я позову врача, хоро... — Нет! Пожалуйста, Хёнджин, — Феликс ухватился пальцами за рукав кофты старшего, — Что случилось?.. Хёнджин поджал губы и нахмурился. Неозвученное «мне жаль» так и витало в воздухе. — Ты не помнишь? Феликс слабо качнул головой, глотая воздух сухими губами. — Ликс-и... Вдруг в грудь словно воткнулся кинжал. Открыв рот, блондин закатил глаза от резкой боли. Что-то сбоку истерично запищало, противным звуком избивая парня по изрезанным осколками щекам. С каждым писком Хëнджин становился прозрачнее, пока и вовсе не стал едва видным туманом. В палату ворвались врачи. Феликс не слышал ничего из того, что они говорили. В этой пугающей суматохе он пытался найти Хëнджина. Но его словно не было тут пару секунд назад. В носу оказались противные зелёные трубки, в вене — игла с болючим препаратом. Одну ногу сводило болью. Вторую... Феликс не чувствовал вторую ногу. Паника охватила его, Феликс истерично замычал, пытаясь вырваться из жёсткой хватки врачей. Перед глазами опять потемнело, но на этот раз темнота оказалась дольше и страшнее. Очнувшись, Феликс молча смотрел на потолок. Пытаясь сфокусироваться на трещинах на сером потолке, он, сквозь гул в ушах, стал вслушиваться к разговорам в коридоре. —...пришлось ампутировать, — услышал он расплывчатый голос какого-то мужчины, — Был большой риск, и мы... Получив страшный удар в грудь и приподнявшись сквозь боль в теле, Феликс схватил край одеяла и скинул его с себя. И тут же в его сердце разросся колючий ком проволоки, а лёгкие наполнились острым холодом. Вместо ноги он увидел лишь обрубок, замотанный в окровавленные бинты. Животный ужас охватил его, Феликс забыл, как дышать. В горле словно поставили преграду, через которую не пробирался воздух. Попытавшись отползти от собственной ноги, он, случайно промахнувшись и поставив руку мимо постели, упал на пол, роняя капельницу и выдирая иглу из сломанной руки. Палату заполнили рваные хрипы, наполненные страхом и омерзением. Феликс карабкался от самого себя, смотря на бинты, волочившиеся по полу. Дверь распахнулась, влетевший врач начал что-то говорить Феликсу, подбегая к нему и хватая парня за плечи. Но помимо своего сердца он не слышал ничего. Даже испуганный возглас своей матери, вбежавшей в палату следом за врачом, он не услышал.

｡･:*:･ﾟ’☆

— Ликс, покушай. Я приготовила для тебя твою любимую курицу в духовке, — в дверь постучались, а затем в комнату заглянула и мать, державшая в руках тарелку с ужином, — Ты сегодня ни разу не ел. Феликс сидел на подоконнике, завернувшись в одеяло. То, что раньше было ногой, с масштабной грустью свисало с подоконника, пока вторая была согнута и обнята парнем. За окном вовсю танцевали декабрьские снежинки. Были видны прохожие, гуляющие по улочкам города. Фонари и другие предновогодние украшения украшали столбы и вывески. Телефон разрывался от сообщений. Но в руках Феликса он был последний раз лишь в тот день, когда его выписали из больницы. Ему писали все: и Субин, и другие одноклассники, узнавшие про эту катастрофу. Писали и парни, Джисон, Чан. Писал и Хëнджин. И этот самый Хëнджин уже неоднократно становился причиной повышенного от паники и страха сердцебиения. Его образ преследовал Феликса везде: в кровати, в ванной, на подоконнике. Даже сейчас в окне он видел отражение не матери, а Хëнджина. — Я оставлю тебе на столе тарелку. Папе скажу, что ты поел. Он тоже беспокоится за тебя, — тяжело вздохнула женщина и, окинув захламленную комнату сына взглядом, вышла. Феликс лениво повернул голову, даже не посмотрев на еду. Как же он мечтал о том, чтобы не знать, какой сегодня день. Как он мечтал о том, чтобы вообще больше не знать ничего. Но, к сожалению, он точно знал, что послезавтра будет то, чем он жил последние месяцы. То, к чему он стремился. На ногу было смотреть просто омерзительно и противно. Феликс не верил, что это его тело. Что этот обрубок и вправду принадлежит ему. Что сломанная рука и изрезанное лицо — его. Единственное зеркало в комнате было разбито в очередном припадке ненависти и отвращения к себе. И было сделано это до ужасного смешно — скача на одной ноге и управляя лишь одной рукой, Феликс крушил всё, что видел, не зная, как ещё выразить своë отчаяние. Сейчас же горящая ненависть отошла на второй план, уступив место холодной и не менее страшной апатии. Сколько он сидит так, на подоконнике? Пятнадцать минут, час, три часа? Неважно. Вообще неважно. Чужие костыли, которые мать взяла у знакомой, валялись возле кровати. На них смотреть было больно. Верить не хотелось. Не мог Феликс поверить то, что его главный страх сбылся. Сбылся и второй страх — наушники Феликс тоже сломал в порыве ярости. Вот только на звенящую тишину ему уже наплевать. Намеренно ударившись лбом о холодное стекло, покрытое морозными узорами, Феликс лишь сейчас обнаружил слёзы на своих щеках. Он плакал. — Я же сказал добавить тебе надежду, а не избавиться от неё вообще, — голос Хëнджина хоть и раздался неожиданно, но Феликса совсем не напугал. Блондин промолчал, взглядом следя за старшим в отражении окна. Он сидел на кресле, пожав ноги к себе и пальцем стуча по столу. — Послезавтра чемпионат. — Отстань от меня, — холодно произнёс Феликс, сказав что-то впервые за эти дни, из-за чего его голос прозвучал хрипло и жалко. — Неужели ты сдался? — Хëнджин фыркнул и, встав с кресла, подошёл к подоконнику. Подоконник прогнулся под его весом, Феликс лишь сильнее укутался в одеяло. — Зачем ты пришёл? — потерянно спросил Феликс. — Ты не отвечал. Я забеспокоился. — Уходи, — выдохнул блондин, даже не пытаясь оторваться от окна, — Я не хочу, чтобы ты был здесь. — Зато я хочу, чтобы ты был там, — неопределённо произнёс Хëнджин, и Феликс заметил палочку от чупа-чупса. — Где? — На сцене. Феликс болезненно зажмурился, стараясь не плакать. — Почему ты всё ещё здесь? — шëпотом спросил он, открыв глаза спустя некоторое время, почувствовав вибрацию окна от поднявшегося ветра лбом. — Ты знал, что бóльшая часть населения планеты никогда не видела снег? — спросил Хëнджин, зеркаля позу младшего, — Нам с тобой повезло. Феликс ничего не ответил. — Ты ненавидишь меня? — вдруг спросил брюнет, перекатывая конфету во рту. Феликс задумался. — Наверное да. — Понятно, — Хëнджин улыбнулся, — Знаешь... У тебя есть причины на это. Но ты же понимаешь, что говоришь сейчас сам с собой? — М? — не понял блондин. Не понял он и того, как его глаза закрылись словно сами по себе, а тело погрузилось в чëрный липкий сон.

｡･:*:･ﾟ’☆

—...А теперь самое время представить вам жюри сегодняшнего чемпионата! — громкий голос вылетел из огромных колонок, — И-и-и... Громкими аплодисментами, встречаем Кан Соён! Девушка, сидевшая за длинным столом перед сценой, встала и, обернувшись к толпе позади неё, приветливо помахала руками. — Неоднократная победительница таких чемпионатов, как.., — продолжил голосить ведущий со сцены. Феликс, натянув капюшон толстовки на самое лицо, стоял сбоку от толпы, привалившись к металлической стене. Чемпионат проводился в огромном ангаре, в котором установили сцену и специальные ограждения, а также сделали гримёрки для выступающих. Приставив один костыль к другому, Феликс опирался на них, позорно закрываясь от редких, но любопытных глаз окружающих, которым словно жизненно необходимо было узнать, что же случилось с парнем. Находиться здесь было больно почти что физически. Вся эта живая и трепещущая атмосфера соревнований иглами пронзила разбитый висок и обрубленную конечность Феликса. Головой понимая, что делать ему тут совершенно нечего, он ничего не смог с собой поделать. До последнего отговаривая самого себя, он, в конце концов, оказался перед входом в ангар. Мимо проходили танцоры, зрители, толпа шевелилась. Лишь Феликс стоял неподвижно. Увидев на программе выступлений своё имя, ему хотелось исчезнуть здесь и сейчас. Испытывав весь стыд и позор, он сообщил первому попавшемуся волонтëру о том, что отказывается от выступления. Объяснения не понадобились. Первый блок — дети до пятнадцати, всего пять номеров. Дальше — соло. Блок, где должен был выступать Феликс. Он даже сам себе ответить толком не мог, зачем пришёл. Пару раз в его поле зрения появлялись знакомые парни. Джисон, гнавшийся за организатором, на ходу спрашивая что-то, Чонин, идущий с Сынмином чуть ли не под руку к автомату с шоколадками. Вот только Хëнджина он нигде не видел. Сняв капюшон для лучшего кругозора, Феликс щурился, вглядываясь в гримёрки. Наконец начало чемпионата объявили. Жюри, а их было пятеро, поднялись на сцену, желая участникам удачи в микрофоны и исполняя по очереди сольные номера, чтобы доказать всем свой профессионализм. Пять номеров пролетели незаметно — Феликс устало опирался на костыли, подмечая, как дрожит его нога. В горле пересохло, а музыка, которая долбила по ушам, резала глаза. — А на очереди у нас следующий блок, «Тет-а-тет»! И-и-и, — протянув союз тау, будто находясь на боксёрском ринге, ведущий демонстративно поднял планшет с программой выступлений на уровень глаз, — Встречаем первого солиста!Так-так-так, погодите, — он прищурился и всмотрелся в текст, — Ого! Молодой человек решил представиться необычным способом! Цитирую: «Найти свет может каждый, но удержать его — лишь ты». Интересно, кому адресованы эти слова? Феликс нахмурился и, оперевшись на оба костыля, захромал к толпе, поближе к сцене. — Что ж! Не буду долго задерживать и вас, а нас! Встречаем, на сцене Хван Хëнджин с танцем под композицию «Unfair», Феликс! — Что? — блондин замер. Зал взорвался аплодисментами, сбоку Феликс услышал крик поддержки от парней. Хëнджин. Хëнджин медленно вышел на сцену. На огромную сцену. Феликсу пришлось прищуриться, чтобы узнать его. На нём была чистая, белая и лёгкая одежда, которая отражала свет прожекторов и словно светилась в довольно тëмном ангаре. Кроме сценических ламп, других источников света тут не было. Волосы Хëнджина были распущены, чëрными мокрыми прядями они распускались по плечам. На лице был макияж. И при неловком взгляда могло показаться, что лицо парня было разбито. — Хëнджин?.. — выдохнул Феликс, не веря своим глазам. Шипение, раздавшееся из колонок, раздавило Феликса. Сердце в панике закололо, нога начала словно гореть. Слёзы сами собой наплыли на глаза. Нужный бит заставил Хëнджина протянуть руку вперёд и, схватив что-то невидимое, прижать к себе. А по щекам Феликса уже текли капли ненависти и боли. Хëнджин танцевал то же, что танцевал и Феликс. В груди задрожало. Хрип поднялся к горлу. Феликса толкнули сбоку, но ему было не до этого — упавший костыль он даже не заметил. Глаза его были прикованы к брюнету. Выполнив связку на полу, Хëнджин заметно напрягся. И лишь Феликс знал, что сейчас ему предстоит выполнить трюк. Трюк, который стал отправной точкой всей его боли. Затянувшуюся паузу на сцене сопроводило молчаливое напряжение зала. Все смотрели на танцора, задержав дыхание. Наконец Хëнджин, сделав два больших шага, оттолкнулся от пола и прыгнул. Его ноги очертили полукруг, прежде чем приземлиться, а сам он, встав на ноги, вытянул руку наверх, завершая рондат. Зал взорвался аплодисментами. На лице Хëнджина теплилась самоуверенность, приправленная понятным только ему светом. Феликс всхлипнул и опустил взгляд. Перед глазами мельтешил образ старшего, и кроме него он не видел ничего. Про эту надежду он говорил? Про этот свет? Феликс лишился всякой надежды, убито стоя посреди толпы, пока Хëнджин был на сцене вместо него. Неужели это справедливо? Это он называет светом? Продолжив танцевать, Хëнджин показывал зрителям связки, движения, которые отдавались горечью в груди Феликса. Для чего он делает это? Показать, что он смог то, чего не смог сделать Феликс? Или же наоборот он показывал свою боль от того, что пережил младший? Какой в этом смысл? Хëнджин ведь даже не знает, что где-то в зале стоит тот, для кого его танец является запретным плодом. Тем, что стало для него недосягаемым и невозможным. То, ради чего он жил. А теперь этот смысл его жизни убивал его, подпаливая конечности и раня сердце. Хëнджин словно бился в агонии. Движения его были развязными и рваными, не такими, какими были в начале танца. Феликс не заметил переходный момент, когда Хëнджин отказался от света, и потопил себя во тьме. На его лице были видео сожаления. Была видна боль и страх, руки всё чаще и чаще хаотично пытались ухватиться хоть за что-то, тело прошибало невидимыми ударами. Колени были отбиты, Феликс видел кровь, сочившуюся через белые штаны. Но и в груди он чувствовал напряжение. Словно лишь он один понимал истину этого, казалось бы, обычного танца. Макияж Хëнджина потёк, его чёрные глаза изливались чëрными от туши слезами. Волосы были взлохмачены. Рубашка сползла с одного плеча, открывая синяк. И синяк этот был в точности таким же, как и у Феликса. Песня оборвалась неожиданно и резко. Хëнджин замер мëртво и серо. Он плакал, смотря на младшего. Лишь ему было дано понять то, что чувствует Феликс. Толпа закричала, грудная клетка Хëнджина вздымалась рывками, пока глаза фокусировались на одном единственном человеке.

Это предательство.

Феликс дëрнул головой, не сдерживая всхлипа. Не поднимая второй костыль, он принялся хромать в сторону выхода, пробираясь через толпу. Гипс противно ныл, как и опорная нога. Горело плечо. Висок словно прострелили. Колено вдруг пронзило болью, и Феликс даже вскрикнул от неожиданности. Слёзы, уже застывшие на лице, ощущались чем-то липким и густым. Толпа нехотя расступалась перед ним, как перед чем-то жалким и позорным, и Феликс отчаянно карабкался к выходу под речь ведущего. На штанине краснело липкое пятно, бинты вновь пропитались болью. Или Феликсу кажется? Прыгая к выходу, он случайно кинул взгляд на пустую витрину буфета. Его лицо было разбито, а под глазами чернели полосы застывших слёз. Надо убираться из этого проклятого места. Феликс изначально знал, что хорошим это не кончится. Оказавшись на улице, он, с усталостью опираясь на один костыль и еле как держась на ноге, заковылял как можно дальше отсюда. Было холодно — а чем он думал, оставляя куртку в гардеробе в ангаре? Резиновая подошва кроссовки скользила по застывшему снегу. Убрав с лица прилипшую прядь, Феликс простонал от боли и, напрягая всё тело, рывками двигал себя. Куда? — Хëнджин! — сквозь завывания снежного ветра, он услышал голос. Подняв голову, он прищурился и непонимающе уставился на силуэт, скрытый в снежном облаке. — Долго ты собираешься убегать от самого себя? Убрав чëрную прядь волос с лица, Феликс поправил костыль. Это Хëнджин? Но как он обогнал его? И... Почему у него белые волосы? — Хëнджин, тебе разве не нужно на сцену через три минуты? — насмешливо спросил силуэт, глядя на наручные часы и нахальной походкой приближаясь к Феликсу. — Что?.. — всхлипнул брюнет, часто моргая из-за поднявшегося ветра. Его белая рубашка задиралась, из-за чего по спине и животу бродили мурашки. Наконец он, сфокусировав взгляд на силуэте, с ужасом округлил глаза. Он смотрел на самого себя. — Я говорю, тебе не нужно разве на сцену? — фыркнул Феликс, с презрением смотря на костыль, — Или сейчас не лучший момент? Щёку рассекла чëрная слеза. Коснувшись рукой лица, Феликс не наткнулся на привычные швы и шрамы от осколков стекла. Паника накатила на него ещё сильнее, когда, опустив голову, на ткани белых штанов он увидел пятно крови и голые ступни, утопающие в снегу. Костыль мелко задрожал и вывалился из-под его руки. — Почему?.. — с зарождающейся истерикой прошептал он, глядя на Феликса перед собой. Тот, сложив руки на груди, надменно смотрел на него, изучая взглядом его тело, одежду и потëкший макияж. Всё плыло. Феликс... Феликс не понимал, что происходит. Всё казалось сюрреалистическим и страшным сном. Смотря на самого себя, в серой толстовке, с кровавыми веснушками и поджатыми в недовольстве губами, Феликс потерялся. Не понимая, откуда у него взялась оторванная в аварии нога, он хрипло дышал, хватая себя за плечи, за чëрные волосы и за лицо. И лицо это было даже не его. — Ну, Хëнджин? Стоило оно того? Какого тебе, танцевать на моих костях? — не скрывая ядовитой ненависти, спросил псевдо-Феликс, пряча руки в карманах толстовки. — Я не Хëнджин.., — замотал головой Феликс, похлопывая себя по щекам, на которых виднелись грязные разводы от макияжа. — Правда? — со смешком спросил блондин, поднимая с земли упавший костыль, — А кто же ты? Вот этот калека? — указав на себя, он поболтал в воздухе обрубком ноги. Пустая штанина подцепилась ветром. Феликс схватил себя за волосы, с неподдельным ужасом глядя на своё отражение. — Что? Нечего сказать, Хëнджин? — блондин едко усмехнулся, — Ты воспользовался моим положением. Я должен был быть на сцене вместо тебя. — Я не Хëнджин! — крикнул Феликс, дрожа от холода. — Правда? Почему же на тебе его лицо и одежда?! — в таком же тоне ответил ему блондин, с ненавистью смотря на него. И тут Феликс сломался. Он перестал понимать что-либо. Перестал понимать, Феликс ли он вообще, или Хëнджин. В панике оступившись, он наткнулся спиной на стену. Мир перед глазами стал странно плыть, снег мешал, создавая шум, как на старом телевизоре. Скатившись по стене вниз, он исцарапал всю спину и замарал одежду Хëнджина, которая почему-то была надета на него. Ресницы слипались, тушь висела чëрным пятном, мельтеша и раздражая. Грязные руки обессиленно свисали вдоль тела, костяшки касались снега на земле. Нараставшее до этого напряжение в груди наконец усмирилось, словно его проткнули иглой, как шарик. Перед собой он видел свой костыль, откинутый в сторону. Увидел обрубок, пустую штанину, приклеенный к подошве кроссовки снег. Серое худи замаралось в кирпичной пыли, пока волосы путались на затылке и светлым комком цеплялись за стену. Боль в груди утихла. Феликс закрыл глаза. Сквозь гул в ушах, он услышал чей-то голос: — Феликс? Феликс?! Кричал Хëнджин. Феликс улыбнулся и провалился.