heart aberration

Тишина в лаборатории была густой и вязкой, как остывающая смола. Пахло озоном и нагретым металлом — Клара в третий раз перекалибровывала резонатор, и пальцы уже начинали дрожать от усталости. Она не заметила, как провода, оставленные на краю стола, сползли вниз и змеями разлеглись на полу. Не заметила, как Крылышко — маленький, вечно любопытный зверёк из стаи Гекко — пробрался в приоткрытую дверь и начал охоту за блестящей изоляцией. Она заметила только, когда раздался испуганный писк. — Эй-эй-эй, тихо-тихо, малыш... Гекко возник рядом мгновенно — упал на колени, распутывая крошечные лапки из плена проводов. Его голос был низким и успокаивающим, и Клара замерла с паяльником в руке, глядя, как его смуглые пальцы работают с неожиданной нежностью. — Прости, — выдохнула она. — Я должна была убрать рабочее место. Я всегда... — Да ладно, — он поднял на неё глаза и улыбнулся — открыто, беззащитно, совсем не так, как улыбался, когда пытался произвести впечатление на Рейну. — С кем не бывает. Видела бы ты, какой бардак устраивает Дизи после линьки. Клара моргнула. Она не знала, что Дизи линяет. — Ты никогда не рассказывал. — Ты никогда не спрашивала. Повисла пауза — странная, не неловкая, а скорее хрупкая, как натянутая струна. Гекко поднялся, прижимая успокоившегося Крылышка к груди, и оказался на полшага ближе, чем требовали обстоятельства. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросил он, оглядывая тёмные круги у неё под глазами. — Сон — неоптимизированный процесс. — Звучит как цитата из твоего дневника. — У меня нет дневника, — фыркнула она. — У меня есть логи. Он засмеялся — тихо, горлом, и Клара вдруг осознала, что за последние недели это был первый звук, от которого её не передёрнуло. От Рейз она уставала. От Гекко — почему-то нет. Они стали пересекаться чаще. Это не было похоже на запланированные свидания — никаких взрывов, фейерверков и громких признаний в мастерской под аккомпанемент паяльной лампы. Просто он заходил проверить, не нужна ли помощь с настройкой биосенсоров. Просто она оставалась в гостиной, когда он кормил зверят, и слушала его рассказы о Мексике, о бабушке, которая учила его травам, о том, как Вину перенёс первый контакт с радиантом. Однажды ночью она поймала себя на мысли, что ждёт его шагов в коридоре. Это было неправильно. У неё были отношения. Яркие, громкие, очевидные. Рейз целовала её при всех, врывалась в лабораторию с криками «Клара, я придумала ракетный ранец!», оставляла на чертежах следы сажи и не понимала слова «тишина». Клара любила её. Честно. Но любовь, оказывается, бывает разной. Бывает — фейерверк, который сжигает кислород. А бывает — зелёный росток, который незаметно пробивается сквозь асфальт. Всё изменилось в оранжерее на базе Асента. Гекко сидел на корточках перед вечноцветущим кактусом, который он привёз из дома и который Рейна оставила на подоконнике общего коридора, даже не заметив. Клара нашла его там — сгорбленного, потерянного, с таким выражением лица, будто у него отняли что-то важное. — Ты даришь солнце той, кто живёт во тьме, — сказала она, прислонившись к дверному косяку. — Это не благородно, Тео. Это глупо. Он вскинулся резко, зло — впервые она видела его таким. — А ты у нас эксперт по отношениям? — его голос сочился горечью. — Ты со своей Рейз — идеальный баланс, да? Гений плюс гений. Только вот искрит у вас не от любви, а от короткого замыкания. Клару будто ударили под дых. — Не смей, — прошептала она. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю, что ты приходишь сюда по ночам, когда она спит, — он поднялся, сделал шаг к ней. — Знаю, что ты устаёшь от неё. Знаю, что ты не носишь то кольцо, которое она тебе подарила. Я замечаю, Клара. Я всегда замечаю. Она отступила на шаг — и упёрлась спиной в стену. — Зачем ты это делаешь? — Что? — Видишь меня. Он не ответил. Просто стоял слишком близко — так, что она чувствовала тепло его тела, запах трав и озона, и видела, как в радужке его глаз зелёные прожилки расходятся от зрачка, как листья. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Клара вздрогнула и выскользнула из оранжереи, не оглядываясь. Она пришла к Рейз в тот же вечер. Тая сидела на верстаке, болтая ногами в тяжёлых ботинках, и рисовала новую схему. Увидев Клару, она просияла — широко, как всегда, всем лицом. — Клара! Ты не представляешь, я тут подумала: если мы совместим резонатор с ускорителем, то... — Тая. Рейз замолчала. Слишком хорошо она знала этот тон. — Что случилось? Клара стояла посреди мастерской, сжимая пальцами край рукава, и ненавидела себя каждой клеткой. — Я устала, — сказала она тихо. — Устала взрывать. Устала от шума. Устала... — она запнулась. — Ты замечательная. Ты лучшая. Но я не могу быть фейерверком. Я не могу гореть всё время. Я гасну. Рейз спрыгнула с верстака. Её глаза блестели — но она ещё не верила. — Это из-за него? Из-за того пацана с покемонами? — Нет. — Ты врёшь. — Да, — выдохнула Клара. — Вру. Дело не в нём. Дело во мне. Но он... — она подняла глаза, полные боли. — Он не взрывает, Тая. Он просто... светит. И мне нужен свет. Мне нужна тишина. Рейз замерла. В её взгляде смешались ярость, непонимание и что-то ещё — тоска, глубокая и древняя, как сама война. — Я думала, наш общий гений — это и есть любовь, — прошептала она. — Нет, — Клара покачала головой, и слёзы наконец потекли по щекам. — Любовь была, когда ты чинила мои очки в три часа ночи. Когда приносила чай и молчала, потому что знала, что я не хочу говорить. А теперь мы только и делаем, что взрываем. Тишина. Долгая, тягучая. — Уходи, — сказала Рейз чужим голосом. И Клара ушла. Прошла неделя. Гекко не искал её. Он вообще мало с кем говорил — тренировался до изнеможения, а по вечерам сидел на краю обрыва на базе Бриз и смотрел на море. Рейна нашла его там. Она возникла бесшумно, как всегда — чёрный шёлк, золото украшений, запах крови и роз. Гекко не обернулся, но плечи его напряглись. — Ты знаешь, — сказал он. — Я вижу души, — ответила она. — Это не так сложно. Он криво усмехнулся. — Тогда скажи: что со мной не так? Почему я не могу... почему всё не туда? Рейна помолчала. Потом опустилась рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы он чувствовал исходящий от неё холод. — Твоё сердце, Тео, — произнесла она низко, — бьётся для живых. Оно поёт с маленькой учёной на одной частоте. Ты пришёл ко мне за смертью, потому что боялся жизни. Он резко повернул голову. — Я не... — Боялся, — она посмотрела ему прямо в глаза, и он увидел в её радужке отражение веков — бесконечных, одиноких. — Я пережила столетия. Ты — лишь красивый закат. Я не могу полюбить то, что исчезнет на моих глазах. Иди и живи. Пока можешь. Она поднялась и ушла, растворившись в сумерках. Гекко остался сидеть, глядя на море, и где-то глубоко внутри, под слоями обиды и отрицания, почувствовал — облегчение. Клара сидела у кромки воды, когда он пришёл. Закат догорал, окрашивая штиль в оттенки меди и розового золота. Она слышала его шаги по песку, но не обернулась. Просто подвинулась, освобождая место. Он сел рядом. Молчал. Долго. — Я всегда думал, что любовь — это завоевание, — сказал он наконец, глядя на горизонт. — Как в легендах. Рыцарь и королева. Подвиги, кровь, вечность. Клара тихо усмехнулась. — А я думала, что любовь — это уравнение. Если у двух гениев всё совпадает, то ответ правильный. — Мы оба ошибались. — Да, — она повернулась к нему, и в её карамельных глазах отразился последний луч солнца. — Это просто... чертовски сложно. Он протянул руку — и на раскрытой ладони засветился маленький зелёный жучок. Крошечный, полупрозрачный, пульсирующий мягким биолюминесцентным светом. — Это новый, — сказал Гекко. — Я назвал его Фарос. Как маяк. Он не взрывается. Просто светит. Чтобы тебе не было страшно одной в лаборатории. Клара смотрела на жучка, и в горле у неё стоял комок. — Тео... — Я не тороплю, — перебил он быстро. — Я не... я просто хочу, чтобы ты знала. Я вижу тебя, Клара. Без фейерверков. Без легенд. Просто тебя. Она протянула руку и осторожно взяла жучка. Её пальцы на секунду коснулись его ладони — и задержались чуть дольше, чем нужно. Фарос мигнул и засиял ровнее. Где-то вдалеке шумело море. Над головой загорались первые звёзды. И в этой хрупкой тишине между ними пульсировало что-то новое — не короткое замыкание, не ослепительная вспышка. Просто свет. Ровный. Тихий. Живой.