Зависнуть в Отделе Тайн

В коридоре повисла тяжёлая тишина. Она была густой, осязаемой, и в ней, казалось, застыл даже пар от их дыхания. Том Реддл медленно повернулся к Гарри всем корпусом. Его красивое, аристократическое лицо было абсолютно бесстрастным, но в глазах цвета пролитого вина плескался не гнев, а леденящий ужас понимания. Он смотрел на Поттера так, словно увидел перед собой не подростка, а саму бездну, которая смотрела на него в ответ и улыбалась. — Ты… — голос Лорда сорвался, и ему пришлось прочистить горло. — Ты предлагаешь нам… остаться? Здесь? В этом чистилище? Гарри оттолкнулся плечом от холодной стены и сделал шаг вперёд. Его улыбка не исчезла, но стала другой — не безумной, а пугающе мудрой и спокойной, как у человека, который принял единственно верное решение после долгих лет страданий. — Не остаться, Том. Воспользоваться. Посмотри на это моими глазами. Мы заперты в дне сурка, но мы — единственные, кто помнит. Мы можем выучить каждое заклинание, существующее в мире. Мы можем прочитать каждую книгу в каждой библиотеке. Мы можем стать сильнее Дамблдора, мудрее Мерлина, могущественнее Гриндевальда. Вместе. Он подошёл ещё ближе, и Том инстинктивно сделал шаг назад, упираясь спиной в холодную стену. Гарри остановился в полушаге от него. — Мы можем отточить нашу магию до абсолюта. Ты можешь изучить все свои ошибки, а я — свои. Мы можем стать… идеальными. А потом… — Гарри поднял руку и почти нежно коснулся кончиками пальцев лацкана чёрной мантии Лорда. — Мы просто выйдем отсюда. И мир содрогнётся. Том перехватил его запястье, но не сжал его больно. Он держал руку Гарри крепко, словно боясь, что тот исчезнет. Его красные глаза впились в лицо подростка, ища признаки шутки или обмана. Но видел он лишь бесконечную усталость и пугающую решимость. — Ты предлагаешь мне… союз? — слова дались ему с трудом. Гарри тихо рассмеялся, и звук был похож на перезвон хрустальных колокольчиков на ветру. — Я предлагаю нам перестать быть врагами. Мы с тобой — два сапога пара, Том. Мы оба сироты. Мы оба выросли среди тех, кто нас ненавидел или боялся. Мы оба были инструментами в чужих руках. Дамблдор использовал меня как наживку. Чистокровные использовали тебя как символ. Но здесь… здесь нет никого, кроме нас. Он накрыл ладонью пальцы Лорда, сжимающие его запястье. — Только ты и я. И вечность впереди. Том смотрел на их соединённые руки — бледную, почти прозрачную ладонь Поттера и свою собственную, с длинными аристократическими пальцами. Он чувствовал тепло живого человека. Это было странное, давно забытое ощущение. — А что потом? — тихо спросил он, его голос потерял всю свою властность и стал просто голосом очень уставшего человека. — Когда мы выйдем? Ты убьёшь меня? Я убью тебя? Гарри наклонил голову набок. — А зачем? Если мы выйдем отсюда богами, кто сможет нам противостоять? Зачем нам убивать друг друга? Мы сможем править вместе. Или… просто разойтись по разным углам планеты и никогда не встречаться. Выбор будет за нами. Том Реддл закрыл глаза. В его голове проносились тысячи вариантов будущего: мир под их властью, мир без Дамблдора, мир без глупых законов Министерства… Это было соблазнительно. Чертовски соблазнительно. Он открыл глаза. В них больше не было ужаса. В них был холодный расчёт и… искра интереса. — Ты безумен, Гарри Поттер. — Я знаю, — прошептал Гарри и улыбнулся своей обычной, чуть нахальной улыбкой. — Но ты ведь тоже уже не совсем нормален, раз стоишь тут и слушаешь меня. Так что? По рукам? Том отпустил его запястье и медленно протянул руку ладонью вверх. — По рукам… партнёр. Гарри крепко пожал её. И в этот момент петля времени дрогнула. Но они этого не заметили. Они уже смотрели в будущее.

***

Следующие месяцы — а может, десятилетия? В петле время теряло свой смысл, превращаясь в бесконечную, тошнотворную череду «сегодня», — протекли в стремительном, лихорадочном обучении и исследовании. Это было не просто изучение магии. Это была одержимость. Гарри и Том отправились в совместное путешествие по всей Британии, а затем и за её пределы, выискивая древние знания, рецепты мощных зелий и забытые заклинания. Каждый день, аппарируя в случайную точку на карте, они не просто читали книги — они пожирали их, впитывая информацию с жадностью умирающего от жажды, который наконец увидел оазис. Они превратились в двух археологов безумия, раскапывающих истину из-под слоёв пыли веков. Они открыли сокровища, похороненные в египетских пирамидах. Это не было похоже на разграбление гробниц; это был диалог с мёртвым камнем. Иероглифы на стенах оживали под их общим взглядом, складываясь в слова на парселтанге и древнеегипетском, рассказывая забытые тайны о природе смерти и души. Гарри часами сидел в полной темноте катакомб, рисуя в пыли схемы ритуалов, которые заставили бы Дамблдора поседеть во второй раз. Его глаза горели лихорадочным блеском, а смех эхом отражался от древних стен, пугая летучих мышей. Они постигли секреты, скрытые в ледяных пещерах Тибета. Там, где магглы видели лишь холод и пустоту, маги видели узлы силы. Воздух был так разрежен, что дышать приходилось не лёгкими, а чистой волей. Гарри научился левитировать не для удобства, а чтобы не касаться земли, которая «шептала» ему забытые имена богов. Он стоял на краю пропасти и хохотал в лицо ветру, чувствуя, как магия течёт сквозь него, вымывая остатки человеческого страха. Они нырнули в легенды глубин Средиземноморья. Используя трансфигурацию для создания гигантских пузырей с воздухом и заклинания для защиты от давления, они бродили по улицам спящих на дне городов. Гарри вёл себя как ребёнок в магазине игрушек: он касался статуй, запускал световые шары в затонувшие библиотеки и пытался разговорить призраков атлантов. Его безумие было заразительным; даже Том, наблюдая за ним, иногда позволял себе лёгкую, едва заметную усмешку, украдкой наблюдая за этим со смесью холодного ужаса и расчётливого интереса. Для него это было не просто обучение — это была шлифовка инструмента. Он видел, как меняется Поттер. Как окончательно уходит тот испуганный мальчик из чулана и появляется нечто иное: существо из чистой магии и шрамов. Том не боялся силы — он боялся непредсказуемости. А Поттер был самым непредсказуемым существом во вселенной. — Ты играешь с силами, которые могут стереть твою личность, — сказал он однажды, когда Гарри пытался воссоздать заклинание из свитка, написанного кровью на человеческой коже. Поттер обернулся. — Личность? — переспросил он чужим голосом. — А что такое личность, Том? Набор воспоминаний? У меня их миллионы. Все они одинаковые. Я — это то, что я делаю сейчас. И сейчас я хочу знать, что будет, если смешать кровь фестрала с кровью феникса под светом луны. Том посмотрел на него долгим взглядом. В его красных глазах не было гнева. Там был анализ. Он видел перед собой не врага и не друга. Он видел равного. Возможно, единственного равного во всём мире. — Делай это в защитном круге. И отойди на десять шагов. Гарри рассмеялся — звук был похож на треск ломающегося льда — и начал чертить руны на полу. Эффект бабочки работал на полную: их действия меняли реальность вокруг них. В одном из циклов они случайно создали новый вид магических существ в горах Шотландии. В другом — заставили вулкан Этна извергаться розовой лавой. Они были не просто учениками времени. Они были его хозяевами. И они сходили с ума от этого всемогущества с элегантностью двух падающих звёзд.

***

Они достигли вершины мастерства. Это уже не было похоже на человеческую магию. Это была симфония хаоса, исполняемая двумя демиургами, для которых законы природы были лишь черновиком, который можно переписать. Они научились говорить с ветром на языке бури, и ураганы меняли курс по их небрежному жесту. Они приказывали огню танцевать джигу, и пламя сплеталось в огненных саламандр, исполнявших сложные пируэты над их головами. Уже не существовало заклинания, которое могло бы навредить им: их щиты были сплетены из чистой воли и знания будущего, отражая любую атаку ещё до того, как она была задумана. Им были подвластны элементы природы; они могли исцелять раны за считанные секунды, сращивая кости силой мысли, и манипулировать пространством так, словно играли в трёхмерные шахматы, где фигуры — это сами законы физики, а доска — ткань реальности. Безумие Гарри стало его сутью, его второй кожей. Он смеялся слишком громко, его хохот был похож на крик банши, над шутками, понятными только им двоим — шутками о смерти, времени и боли. Его глаза горели лихорадочным блеском человека, который заглянул за край бездны, увидел там лишь бесконечную пустоту и, пожав плечами, решил устроить там вечеринку с блэкджеком и всем прочим. Том больше не боялся смерти — он играл с ней в прятки в каждом новом цикле, намеренно подставляясь под заклятия или прыгая с обрывов просто ради того, чтобы почувствовать холодок перерождения. Однажды ночью, стоя на берегу бушующего моря, где волны разбивались о скалы с грохотом артиллерийского залпа, Гарри повернулся к Тому. Ветер рвал его волосы в разные стороны, солёные брызги оседали на лице, смешиваясь с потом и грязью сотен миров, но он улыбался так широко, что казалось, его лицо вот-вот треснет по швам от этой нечеловеческой радости. — Знаешь, Том… — его голос был едва слышен за рёвом стихии, но для мага его уровня расстояние и шум не имели значения. Он просто хотел сказать это вслух. — Я думаю, что мы готовы. Том посмотрел на него из-под полуприкрытых ресниц. В его взгляде смешались вековая усталость существа, прожившего тысячи жизней в одной, и холодное, отстранённое восхищение художника своим самым удачным и самым пугающим творением — этим чудовищем в теле мальчика. — Ты хочешь попробовать, — в его голосе не было вопроса. Это была сухая констатация факта, произнесённая тоном человека, который давно перестал удивляться. Гарри кивнул. Его улыбка стала ещё шире, обнажая зубы в хищном оскале. — Да. Я чувствую это. Настало время двигаться дальше. Том медленно перевёл взгляд с лица Гарри на бушующий океан. Он видел не воду и пену. Он видел потоки времени, застывшие в янтаре этого момента. Он чувствовал, как магия вокруг них вибрирует от напряжения, готовая лопнуть, как перетянутая струна. — Тогда давай закончим эту симфонию, — тихо произнёс он, и в его голосе впервые за сотни циклов прозвучало что-то похожее на предвкушение. Не победы или власти. А простого, чистого движения вперёд. Гарри протянул ему руку ладонью вверх. Это был жест доверия между двумя существами, которые знали друг о друге всё самое тёмное и самое светлое. Том посмотрел на протянутую руку. На мгновение в его глазах промелькнула тень сомнения — тень того Тома Реддла, который боялся прикосновений и привязанностей. Но этот Том умер в петле много циклов назад. Он медленно, очень медленно вложил свою бледную ладонь в руку Гарри. И в этот момент само море, казалось, задержало дыхание.

***

Они выбрали полнолуние — день, когда граница между мирами становится тоньше паутины. Глубоко в Атлантическом океане, на подводном алтаре затонувшей Атлантиды (они нашли его по картам в библиотеке гоблинов, взломав её в трёхсотый раз с одинаковой лёгкостью), Гарри и Том завершили сложнейший ритуал. Энергия времени кипела вокруг них вязким, осязаемым киселём. Волны расходились кругами идеальной, математически выверенной формы, нарушая все законы гидродинамики. Океан замер в благоговейном ужасе, вся морская живность в радиусе мили впала в ступор. Гарри чувствовал, как руны, нарисованные их смешанной кровью (его — яркой и живой, почти пульсирующей, Тома — тёмной и древней, как смола), начинают светиться изнутри. Это был не просто свет, это было свечение самой сути бытия. Белый свет его магии переплетался с золотым сиянием Тома и серебряными нитями самой ткани времени. Это было похоже на рождение сверхновой в миниатюре. Последний аккорд заклинания прозвучал подобно музыке сфер — диссонирующей, прекрасной и невыносимо громкой. Свет усилился до такой степени, что стало больно глазам даже сквозь закрытые веки. Это была боль не тела, а боль души, которую растягивают до предела. Энергия достигла пика… и в этот момент петля не просто лопнула. Она взорвалась. Это было похоже на то, как если бы кто-то разорвал холст картины, на которой они были нарисованы. Мир не просто сбросился — он треснул по швам реальности.

***

Гарри открыл глаза. Хлопнула дверь гриффиндорской башни. Всхрапнул Рон на соседней кровати. Симус где-то в углу шуршал мантией, собираясь на завтрак. Из ванной доносился монотонный звук льющейся воды и пыхтение Невилла. Всё было как всегда. Но что-то в мироздании неуловимо изменилось. Поттер лежал неподвижно, глядя в красный полог своей кровати. Его сердце колотилось где-то в горле, но не от страха. От предвкушения. Он ждал. Он вслушивался в тишину замка своим новым, изменившимся слухом, отточенным за сотни циклов тишины и взрывов. Тишина была… неправильной. В ней больше не было эха тысяч прожитых дней, не было ощущения замкнутого круга, этого вечного «вчера». Это была тишина линейного времени. Густая, вязкая тишина будущего, которое теперь принадлежало ему. Он медленно сел на кровати. Рон что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок, натягивая одеяло на голову. Гарри смотрел на него и видел не просто друга-однокурсника. Он видел человека, чью судьбу он теперь мог переписать одной мыслью, как исправляют опечатку в пергаменте. Он видел пешку на огромной шахматной доске, правила которой они с Томом только что сожгли. Безумная, триумфальная улыбка исказила его лицо, натянув кожу на скулах. Она была слишком широкой, слишком хищной для лица пятнадцатилетнего мальчика. Он больше не был заперт. Свобода пьянила сильнее любого зелья, кружила голову сильнее полёта на метле. «Я помню», — подумал он, и эта мысль отозвалась во всём теле не дрожью, а звоном разбитого стекла и хохотом тысячи голосов из петли, который теперь звучал не в голове, а в самой реальности. Он помнил всё. Каждую смерть. Каждую победу. Каждую руну, выжженную в памяти болью. Каждую эмоцию Тома Реддла — от ледяного презрения до вспышек ярости, которые теперь были ему так же понятны, как свои собственные. Внезапно воздух в комнате сгустился и пошёл рябью, как вода от брошенного камня. Посреди спальни мальчиков пятого курса возник Том Реддл. Он выглядел так же, как и под водой: молодой мужчина лет тридцати пяти с тёмными волосами и глазами, в которых плясало алое пламя победы — не злобное, а холодное пламя триумфа разума над стихией. Он стоял и молча смотрел на Гарри. На его лице не было ни удивления — он видел этот момент тысячи раз в своих расчётах, — ни радости. Только холодное удовлетворение учёного, чей самый опасный эксперимент увенчался оглушительным успехом. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась сжатая пружина готовности к действию. Гарри медленно спустил ноги с кровати. Его движения были плавными, текучими, лишёнными подростковой угловатости. Он не встал — он перетёк из лежачего положения в сидячее, а затем плавно поднялся во весь рост. Он подошёл к Тому вплотную, игнорируя спящего Рона и пустые кровати Дина и Симуса. Для них двоих эти люди были лишь декорациями к спектаклю. Остановившись в шаге от него, Гарри запрокинул голову и расхохотался. Это был дикий, счастливый смех человека, который только что выиграл у самой Вселенной партию, длившуюся вечность. — Получилось… — выдохнул он между приступами смеха. В его голосе слышались нотки истерики и чистого восторга. — Чёрт возьми, Том! У нас получилось! Том молчал ещё секунду. Он впитывал этот момент: Гарри Поттер, живой, свободный и абсолютно безумный, стоит перед ним в пижаме посреди гриффиндорской спальни. Это была картина, достойная кисти безумного гения. Затем его губы медленно, почти неохотно изогнулись в ответной улыбке. Это была не та змеиная ухмылка Волан-де-Морта, которую боялся весь магический мир. Это была редкая, почти человеческая улыбка Тома Реддла — тонкая линия губ, тронувшая уголки глаз и оттого пугающая своей искренностью. — Да… — его голос был тихим шёпотом змеи, но он прозвучал громче хохота Гарри, заполнив собой всё пространство комнаты. — Получилось. Он протянул руку и положил её на плечо Гарри. Жест был властным, собственническим — так король кладёт руку на плечо своего наследника или своего палача. Но за властностью скрывалось что-то ещё… Признание? Братство двух существ, переживших то, что не под силу никому другому? — Добро пожаловать в новый мир… партнёр. Гарри накрыл его ладонь своей. Это был не робкий жест подростка, а уверенное, властное касание равного. Его глаза всё ещё горели безумием вечности. Это был не просто взгляд — это была бездна, смотревшая в ответ. В них смешались серый, безжизненный лёд бесконечных повторений и дикий, неуправляемый болотный огонь человека, который танцевал на краю гибели столько раз, что перестал её бояться. В глубине этого изумрудного пожара, в самом сердце хаоса, затесалась странная, неуместная нежность. Она была направлена не на мир или абстрактное добро, а на единственного собеседника, способного понять этот ад. На того, кто был заперт здесь вместе с ним. — К чёрту Хогвартс. К чёрту экзамены, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — У нас есть дела поважнее. Это была не просто фраза. Это была декларация независимости от мира, который их не понимал. От судьбы, которая пыталась играть ими. В этих словах звучал приговор старому порядку и обещание нового мира, который они построят на обломках старого.