Красный не лечит.

Дождь в Спа всегда пахнет одинаково: мокрым асфальтом, растерзанной резиной и остывающим углеволокном. Льюис сидел в моторхоуме, уставившись в чашку с остывшим чаем, и слушал, как тяжелые капли лупят по пластиковой крыше. Прошло десять лет с их худшего кошмара здесь, в Бельгии. И десять лет с тех пор, как всё окончательно покатилось в ад. В боксах Феррари было шумно — механики обсуждали настройки на завтрашнюю квалификацию, инженеры шуршали телеметрией. Но для Льюиса этот шум давно стал белым. Он научился выстраивать вокруг себя глухую стену. Вот только внутри этой стены он оставался один на один с призраками. И у главного призрака были светлые, вечно идеально уложенные волосы, ледяные синие глаза и дурацкая привычка поджимать губы, когда он злился. Нико. Льюис закрыл глаза, и память услужливо подкинула картинку из 2016-го. Абу-Даби. Подиум. Льюис тогда выдавил из себя дежурное объятие, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Нико стоял там, ослепленный собственным триумфом, уставший до полусмерти, сжавшийся в комок от того колоссального давления, которое они сами же друг на друга и обрушили. А через пять дней Нико просто ушел. Хлопнул дверью, оставив Льюиса стоять посреди пустой комнаты, задыхаясь от невысказанных слов и ярости. «Я отдал этому всё. Я больше не могу», — сказал тогда Нико на пресс-конференции. Льюис помнил, как сидел в своем гостиничном номере, пересматривая это видео снова и снова. Ему казалось это предательством. Величайшим, сука, предательством в его жизни. Нико забрал свой титул и сбежал, лишив Льюиса шанса отыграться, лишив их обоих шанса всё исправить. Он просто стёр их общее прошлое, оставив Льюиса один на один с этой удушающей, бесконечной тишиной. Льюис медленно перевёл взгляд на красную куртку, брошенную на спинку стула. Переход сюда, в Маранелло, должен был стать новой главой, чистым листом, финальным штурмом вершины. Льюис думал, что смена обстановки, смена этих чертовых цветов, преследовавших его столько лет, поможет оставить призраков прошлого в Брэкли. Какое наивное, глупое заблуждение. Красный цвет не лечил. Он лишь сильнее подчеркивал одиночество, напоминая о том, что старый мир разрушен до основания, а обломки всё ещё кровоточат. От себя не убежишь, даже если сменишь комбинезон. Льюис потянулся к чашке, обхватив её обеими ладонями. Пальцы сейчас слегка подрагивали от холода и глухого, давящего оцепенения. Чай полностью остыл, на поверхности плавала тонкая темная пленка. Десять лет с Бельгии-2014. Тогда, после их столкновения в Ле-Комб, когда Нико пробил ему колесо, Льюис искренне верил, что хуже быть уже не может. Это был момент, когда детская дружба окончательно сгнила, уступив место ледяной, расчетливой войне. Они ведь тогда даже не поговорили нормально. Точнее, говорили, но за закрытыми дверями, в присутствии Тото и Падди, выплевывая друг другу в лицо обвинения, пока руководители команды пытались спасти репутацию бренда. Нико тогда стоял, скрестив руки на груди, упрямо вздернув подбородок, и в его синих глазах не было ни капли сожаления. Только глухое, яростное желание доказать, что он не «второй номер». Что он имеет право. Льюис горько усмехнулся, глядя на то, как капли дождя на стекле сливаются в длинные, уродливые ручейки. Если бы он только знал тогда, в четырнадцатом, что худший кошмар — это не проигранная гонка и не разбитый болид. Худший кошмар — это когда война заканчивается, а ты остаешься стоять на поле боя в полном одиночестве, потому что твой главный враг и твоя единственная родная душа просто забрал свои вещи и ушел домой. Он опустил взгляд на свои руки. На костяшках пальцев — старые, едва заметные мозоли от тысяч часов, проведенных за рулем. Эти руки держали бесчисленное количество кубков, рули лучших машин в истории, но сейчас они казались ему абсолютно бесполезными. Они не могли удержать то, что действительно имело значение. Льюис поднялся со стула. Каждое движение давалось с трудом, словно на плечи давила невидимая гравитация. Он подошел к узкому окну моторхоума и прижался лбом к холодному стеклу. Холод мгновенно отрезвил, но не унял глухую, ноющую боль в груди. Там, внизу, по пит-лейну, укрывшись под огромными зонтами, разгуливали журналисты и гости команд. Льюис лениво скользил по ним взглядом, пока его сердце не пропустило удар. У боксов Sky Sports стоял мужчина. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем темном дождевике. Капюшон был опущен, открывая вид на идеальную линию челюсти и светлые волосы, которые умудрялись выглядеть безупречно даже под унылым бельгийским небом. Нико держал в руке микрофон и что-то увлеченно объяснял оператору, активно жестикулируя. На его лице блуждала та самая, его фирменная «медийная» улыбка — легкая, открытая. Льюис почувствовал, как к горлу подступает тошнота.  Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги, перемешиваясь со вспышками фантомных фотовспышек. Он несколько раз тяжело, судорожно вдохнул, пытаясь силой затолкнуть тошноту обратно вглубь сухой глотки. Протри глаза, Льюис. Ну же. Он открыл их снова, отчаянно вглядываясь сквозь серую пелену ливня и разводы на стекле. Картинка внизу на пит-лейн смазалась, а затем медленно, словно объектив старой камеры, настроилась на резкость. Никакого темного дорогого дождевика не было. Не было той безупречной, точеной линии челюсти. Человек у боксов действительно держал в руке микрофон и говорил с оператором Sky, но это был всего лишь молодой британский репортер, чьи волосы — скорее русые, чем по-настоящему светлые — просто намокли под дождем и тускло блестели при свете прожекторов паддока. Он был ниже Нико, шире в плечах, и его улыбка, когда он кивнул оператору, была совершенно обычной. Чужой. Льюис почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Его собственный мозг только что сыграл с ним в самую злую, самую изощренную шутку из всех возможных.  Сознание, утомленное часовыми размышлениями, старыми обидами и этой удушающей бельгийской сыростью, просто взяло случайный силуэт из толпы и намертво наложило на него образ, который Хэмилтон пытался выжечь из памяти последнюю десятку лет. — Схожу с ума, — едва слышно выдохнул Льюис, прижимаясь ладонью к лицу. Пальцы скользнули по лбу, собирая капли холодного пота. — Я просто схожу с ума. Ему стало по-настоящему страшно. Не за настройки машины, не за контракт с феррари, не за завтрашнюю квалификацию в этих адских условиях. Страшно за то, насколько глубоко Нико Росберг пустил корни под его кожу. Можно сменить команду, можно уехать на другой конец света, можно окружить себя миллионами фанатов и кучей золотых кубков, но твой собственный разум всё равно найдет способ подставить тебе его лицо в толпе незнакомцев. Льюис сделал шаг назад от окна, словно испугавшись, что если он продолжит смотреть, то пит-лейн заполнится другими призраками из его юности. Он опустился обратно на стул, тяжело уронив голову на сложенные руки. Перед глазами всё ещё стоял тот обманчивый, ложный силуэт, который мозг так бережно и жестоко дорисовал за долю секунды. Нико всегда был чертовски красив. Льюис никогда не признался бы в этом вслух ни одному журналисту, ни одному другу, да и самому себе признавался редко, сквозь зубы, пряча эту мысль на самом дне подсознания. Но сейчас, в этой глухой изоляции моторхоума, отрицать очевидное не было смысла. У Нико была какая-то особая, аристократичная, почти нереальная эстетика. Льюис помнил, как в юности, когда они, измотанные после целого дня на картодроме, заваливались в душный номер дешевого отеля, Нико умудрялся сохранять какую-то неестественную чистоту. Его светлые волосы, вечно выгоревшие на солнце до состояния чистого золота, падали на лоб мягкими прядями. У него были тонкие, изящные запястья, фарфоровая кожа, которая мгновенно краснела от монакского солнца, и эти резкие, точеные скулы. Нико выглядел так, будто сошел со страниц глянцевого журнала, даже когда стоял по локоть в мазуте, пытаясь перебрать заклинивший карбюратор. В паддоке Формулы-1, среди пропотевших комбинезонов, бензинового перегара и жестких лиц механиков, Нико всегда казался чужеродным элементом. Слишком безупречным. Эта его немецко-финская кровь подарила ему ледяную, породистую нордическую внешность, от которой веяло холодом и непостижимой высотой. Льюис до боли сжал зубы, продолжая держать голову на сложенных руках. Картинки прошлого, разбуженные мимолетным обманом зрения, теперь накатывали плотными, удушливыми волнами, и остановить их было выше его сил. Особенно четко в памяти всплывали гонки в жарких странах. Сепанг, Сахир, Сингапур — места, где асфальт плавился от зноя, а внутри кокпита температура поднималась до пятидесяти градусов. Льюис помнил, как после этих изнурительных, выжимающих до капли двух часов борьбы они вылезали из машин, едва держась на ногах от обезвоживания. И даже тогда, в моменты абсолютного физического истощения, Нико умудрялся выглядеть по-особому. На его обычно бледных, фарфоровых щеках проступал яркий, лихорадочный румянец. От этого контраста со светлыми волосами и ледяными глазами Нико казался неистовым, ожившим, словно вся его скрытая, тщательно контролируемая страсть наконец прорывалась наружу через эту юношескую краску. Льюис помнил, как завороженно смотрел на него в закрытом парке, пока они ждали церемонии награждения. Нико сдергивал с себя душный огнеупорный подшлемник, и его мокрые, потемневшие от пота волосы липли к вискам и лбу. А потом была вода. Нико хватал пластиковую бутылку, скручивал крышку дрожащими от напряжения пальцами и жадно пил, запрокинув голову. Он лил воду прямо на себя, пытался остудить горящую кожу, и крупные, прозрачные капли стекали по его скулам, очерчивали линию подбородка и медленно скользили вниз по шее, пропадая под расстегнутым воротом белого комбинезона. Вода блестела на его ресницах. В те секунды Нико выглядел так, словно сошел со старой греческой фрески — полубог, сошедший на раскаленный асфальт, израненный скоростью, но непобежденный. Льюису нравилось видеть его таким. Ему нравилось, когда эта глянцевая, выверенная до миллиметра красота трескалась и осыпалась под тяжестью перегрузок, обнажая дикого, расчетливого и опасного соперника. Льюис знал каждую его черту, каждую микромимику: как Нико закусывал нижнюю губу перед стартом, как резко дергал плечом, если был недоволен балансом машины, как поправлял свои идеальные волосы движением, которое Льюис мог бы узнать из тысячи. И теперь всё это великолепие принадлежало не Формуле-1. Не ему. Нико унес свою красоту, свой холод и свой свет туда, где Льюису не было места. На закрытые виллы, на частные яхты, в тихие семейные вечера, подальше от рева моторов V6 и запаха паленой резины. Он сохранил себя, уберег свое лицо от глубоких гоночных морщин и седины, которую Льюис уже вовсю прятал за дредами или короткими стрижками. Нико остался там, в шестнадцатом году, вечно молодым, победоносным и недосягаемым. «Если бы Нико не был таким бараном...» — мысль промелькнула в голове Льюиса резкой, укоряющей вспышкой. Он до сих пор помнил это упрямое выражение лица Росберга, когда тот упирался рогом. Нико мог часами сидеть над телеметрией, дотошно выискивая сотые доли секунды, и если вбивал себе что-то в голову — его было не сдвинуть с места. Никакие компромиссы не работали. Льюиса это бесило до дрожи. Бесило то, как Нико замыкался в себе, как прятал любые эмоции за маской безразличия, стоило им повздорить на командном брифинге. Если бы Нико умел уступать, если бы он не превращал каждую мелочь в личную вендетту, если бы не закрывался в своей раковине после каждого столкновения... Льюис тяжело, прерывисто выдохнул. Кого ты обманываешь, Льюис? Он медленно поднял голову со сложенных рук и уставился в одну точку на полированном столе. Бараном в итоге был он сам. Именно он, Льюис, не умел останавливаться. Он всегда хотел быть первым, всегда хотел доминировать, забирая себе всё пространство, весь воздух в боксах. Ему было мало просто побеждать — ему нужно было ломать Нико психологически, доказывать свое превосходство снова и снова, не считаясь с чужой болью и чужим колоссальным давлением. Он помнил, как швырнул в Нико ту злосчастную кепку с подиума в Остине. Помнил ядовитые уколы на пресс-конференциях, помнил, как сознательно шел на обострение, просто потому что его эго требовало абсолютного подчинения. Если бы не эта дурацкая, затянувшаяся ссора. Если бы они оба нашли в себе силы вовремя заткнуться, переступить через гордость и просто поговорить без свидетелей. Тогда всё могло быть иначе. Льюис закрыл глаза, позволяя запретным, невыносимо сладким и болезненным фантазиям заполнить сознание. Если бы они сохранили то, что имели, Льюис сейчас не сидел бы в этом холодном одиночестве. Возможно, он бы действительно разделил с Нико те самые тихие вечера в Монако. Без душных комбинезонов, без вечного стресса и преследовавших их журналистов. Они могли бы сидеть на террасе, слушая шум прибоя, пить дорогое вино, и Льюису не нужно было бы прятать свой взгляд. Да чего уж там вечера. Он бы наконец получил право делать то, о чем мечтал в самые темные, самые скрытные минуты их общего чемпионского безумия.  Он бы смог целовать Нико в эти его идеальные, тонкие губы. Льюис до мельчайших деталей представил эту картину, столь живую и осязаемую, что на мгновение показалось, будто в комнате потеплело. Нико опять сидел бы над какими-нибудь бумагами, нацепив свои очки для чтения, или увлеченно рассказывал о графиках износа резины, смешно хмурясь и жестикулируя. Он бы трещал без умолку, недовольно закатывая глаза и жалуясь на несправедливость судей, на жесткий трафик или на плохой баланс машины. А Льюис просто подошел бы со спины, мягко перехватил его запястья, заставляя бросить ручку, и заткнул бы этот бесконечный поток слов поцелуем. Нико бы дернулся от неожиданности, глухо выдохнул в его губы, попытался для вида возмутиться, но уже через секунду сдался бы, обмякая в его руках и отвечая с той самой скрытой, лихорадочной страстью, которую он так тщательно прятал от всего мира. Его бледные щеки снова покрылись бы тем самым гоночным румянцем, а пальцы, испачканные в чернилах, запутались бы в волосах Льюиса, удерживая, не позволяя отстраниться. Они бы смеялись прямо в губы друг другу, деля один выдох на двоих. И вся эта выстроенная иллюзия разбилась вдребезги, едва Льюис мысленно попытался зайти чуть дальше. В голове тут же, с оглушительным треском, всплыла совершенно другая картинка. Жестокая. Настоящая. Он отчетливо, до фантомной боли на коже, представил, как Нико с силой влепляет ему хлесткую, яростную пощечину. Звук удара эхом отозвался в черепной коробке, заставив Льюиса дернуться на стуле. Какие, к черту, поцелуи? О чем он вообще думает? Нико не из этих. Нико никогда им не был. Вся эта романтическая чушь существовала только в воспаленном от одиночества мозгу Льюиса, но никак не в реальности. Хэмилтон шумно, прерывисто вдохнул сквозь зубы, чувствуя, как краска стыда и злости на самого себя заливает шею. У Нико сейчас была своя жизнь. Красивая, правильная, нормальная жизнь, в которой не было места душным мужским объятиям и больным привязанностям паддока. Наверняка у него сейчас есть девушка — какая-нибудь утонченная, породистая модель или успешная женщина из высшего общества, которая идеально вписывалась в его глянцевый мир. Да и тогда, десять лет назад, у Росберга не было отбоя от фанаток. Ну конечно, с таким-то лицом. Девушки вешались на него толпами, ловили каждый взгляд этих глаз, караулили у моторхоумов ради автографа или мимолетной улыбки. Нико всегда был стопроцентно, до мозга костей гетеросексуален, и сама мысль о том, что Льюис мог вот так просто подойти и коснуться его губ, вызвала бы у Росберга лишь дикую брезгливость и глухую, ледяную ярость. Нико бы никогда не позволил. Он бы избил его прямо там, в боксах, или развернулся и ушел, навсегда вычеркнув Льюиса из жизни еще до Абу-Даби. — Идиот, — процедил Льюис в пустоту комнаты, сжимая кулаки так, что короткие ногти до боли вонзились в ладони. — Какой же ты идиот, Хэмилтон. Ему стало тошно от самого себя. Мозг, измученный бесконечным прессингом и бессонными ночами, просто пытался компенсировать удушающее одиночество самыми уродливыми, выдуманными сказками. Он перепутал одержимость соперничеством с чем-то другим. Перепутал тотальную зависимость от присутствия Нико на трассе с глупой, непозволительной нежностью. Они были врагами. Они были напарниками, которые ненавидели друг друга так сильно, что готовы были выталкивать болиды в гравий на скорости под триста километров в час. Все эти воспоминания о «воде на фарфоровой коже» и «лихорадочном румянце» были лишь следствием того, что Льюис изучал своего главного врага под микроскопом, как хищник изучает жертву перед прыжком. И ничего больше. Льюис устало потер лицо ладонями, пытаясь физически стереть, выжечь из сознания этот фантомный след от пощечины. Реальность возвращалась неохотно. Он снова посмотрел на стекло, по которому все еще лениво размазывались капли. Собственный мозг жестоко посмеялся над ним. Но, если отбросить этот минутный бред, Льюис ведь понимал: Нико должен быть здесь. В Спа. В Бельгии. На этой чертовой трассе. Росберг ведь не пропускает практически ни одного уикенда, исправно катаясь по этапам в роли эксперта и комментатора. Он всегда где-то рядом, в паре сотен метров, ходит по тому же асфальту паддока, дышит тем же воздухом. Вот только Льюис его не видел. Точнее, Нико делал все, чтобы они не виделись. Скорее всего, он, как обычно, будет технично прятаться от Льюиса или любым другим изощренным способом просчитывать маршруты по паддоку так, чтобы их траектории не пересеклись. За десять лет Нико довел этот навык до абсолютного автоматизма. Ни одного случайного столкновения у боксов, ни одного общего кадра, ни одного взгляда глаза в глаза перед объективами камер. Нико уходил на глубину так искусно, словно у него в руках была не папка с микрофоном, а шпионская карта с датчиками передвижения Хэмилтона. Льюис горько усмехнулся собственным мыслям.  Ну, может, оно и к лучшему?.. Льюис и сам-то не очень хотел видеть его. Не хотел этих дежурных кивков, натянутых вежливых полуулыбок для прессы, этого фальшивого «привет», которое окончательно бы подтвердило, что между ними ничего не осталось. Ладно. Пиздеж. Наглый, жалкий пиздеж, в который он сам не верил ни секунды. Не хотела видеть Нико лишь малая часть Льюиса — наверное, тот самый здравый рассудок, который еще чудом остался в его голове после стольких лет карьерной гонки. Тот самый расчетливый семикратный чемпион, который понимал, что любая встреча разорвет его концентрацию в клочья прямо перед квалификацией в адский ливень. Вторая же его часть, та самая, темная, голодная и бесконечно одинокая, плевать хотела на титулы, феррари и здравый смысл. Эта часть сейчас была готова выскочить из моторхоума прямо под проливной дождь, бежать по лужам пит-лейна, плевать на статус, гордость и миллионы телекамер. Найти его. Чуть ли не на шею повеситься Нико, вцепиться мертвой хваткой в этот безупречный темный дождевик и, задыхаясь от бельгийской сырости, умолять. Просить у него прощения за каждую глупую ссору, за каждую подрезанную траекторию, за Остин, за Спа-2014, за каждое ядовитое слово на пресс-конференциях. И, самое главное — за каждый чертов год, проведенный без него. За это десятилетие удушающей, пустой тишины, которую Льюис так и не смог заглушить ни шмотками, ни тусовками, ни новыми контрактами. Он хотел бы просто держать его. Готов был вытерпеть еще одну пощечину. Льюис зажмурился, чувствуя, как внутри ворочается эта жалкая, позорная потребность быть разбитым вдребезги, лишь бы об руки человека, который когда-то делил с ним подиумы и дешевые отельные номера. В дверь моторхоума заколотили, совершенно не церемонясь. Этот звук выдернул Льюиса из липкого омута воспоминаний, заставляя его внутренности болезненно сжаться. — Льюис! — голос инженера звучал почти панически сквозь плотный пластик двери. — Всё, время вышло, Фредерик уже на взводе! Если мы сейчас не разберем дождевую телеметрию, завтра мы просто утонем в первом же повороте! Артур уже в боксах, ждем только тебя! Наваждение окончательно спало, оставив после себя лишь горький, вяжущий привкус остывшего чая на языке и саднящую пустоту в груди. Расщепленное надвое сознание Хэмилтона медленно, со скрипом возвращалось в жесткие тиски реальности.  Хватит. Пора завязывать со сказками. Он поднялся со стула, чувствуя, как затекли мышцы от долгого сидения в одной позе. Подошел к вешалке и резким движением натянул на себя красную куртку. Застегнул молнию до самого подбородка. Поправил воротник. — Иду, Риккардо, открываю, — крикнул он в сторону двери. Его голос прозвучал на удивление твердо. Только легкая, едва заметная хрипотца выдавала то, что происходило здесь последние полчаса. Прежде чем взяться за ручку двери, Льюис в последний раз мазнул взглядом по холодному стеклу окна. Там, на пит-лейн, под проливным бельгийским дождем по-прежнему стоял молодой британский репортер, увлеченно спорящий с оператором. Нико здесь не было. Нико вообще больше не было в этой его новой, красной вселенной — остался лишь идеальный, застывший в шестнадцатом году образ, который со временем становился только красивее, недосягаемее и больнее. И этот образ никогда бы не позволил себе плакать на плече у Хэмилтона под ливнем. Льюис дернул за ручку двери и вышел в шумный, залитый неоновым светом коридор. В лицо сразу ударил плотный рабочий гул: механики с грохотом катили комплект промежуточной резины, где-то в глубине боксов яростно взвыл гайковерт, а итальянская речь инженеров смешивалась с гудением генераторов. Риккардо облегченно выдохнул, увидев Хэмилтона, и тут же шагнул наперерез, засыпая его цифрами, графиками и процентами вероятности аквапланирования, на ходу подсовывая планшет со светящимся экраном. Льюис шел рядом по коридору, послушно кивал, вглядывался в кривые линий телеметрии и заставлял свой мозг анализировать зацепы. Прогрев шин, давление, прижимная сила, углы атаки антикрыльев — все эти технические маркеры ложились поверх его мыслей привычной, спасительной сеткой. Он умел это делать. Он делал это всю свою жизнь. Но где-то на самом краю его сознания, под толстым слоем гоночных стратегий, всё еще билась одна и та же, горькая и необратимая мысль. Они никогда не поговорят. Они уничтожили друг друга ради кусков золоченого кубка, выжгли между собой все мосты, и теперь Льюису предстояло нести этот пепел в одиночку до самого конца своей карьеры, наглухо упакованным в чужой, обжигающе красный цвет, который так отчаянно пытался казаться новым началом. Они вошли вглубь боксов, где у центрального монитора уже стоял Шарль, о чем-то негромко переговариваясь с Фредериком Вассёром. Руководитель команды обернулся на шаги, мазнул по Льюису внимательным, оценивающим взглядом из-под очков — искал признаки той самой усталости или отсутствия концентрации, о которых так любили смаковать в прессе после его перехода в Скудерию. Льюис ответил ему безупречным, абсолютно спокойным кивком.  — Отлично, Льюис, присаживайся, — Вассёр указал на свободный стул перед главным экраном. — Давайте покончим с этим до того, как трассу окончательно затопит. Синоптики обещают, что к утру ливень только усилится. Льюис опустился на стул, краем глаза замечая свое отражение в выключенном дисплее соседнего компьютера. На фоне ярко-красной командной куртки его лицо казалось еще более темным, замкнутым и осунувшимся. Он натянул наушники интеркома, отсекая лишние шумы боксов, и уставился на телеметрию. Перед глазами поползли графики: синие, зеленые и красные линии, отражающие поведение машины в каждом повороте Спа-Франкоршам. «Красная линия — это ты, Льюис», — беззвучно подсказал внутренний голос. Он сосредоточился на первом секторе. Исторический, легендарный подъем О Руж, плавно переходящий в Радион. Место, где на огромной скорости пилоты испытывают колоссальные перегрузки, где машина на мгновение теряет вес, а у тебя внутри все сжимается от дикого, чистого адреналина. На сухом асфальте это чистый кайф. На мокром, в условиях практически нулевой видимости из-за водяного шлейфа впереди идущей машины — это русская рулетка. Риккардо начал объяснять разницу в показателях телеметрии между утренней тренировкой и прошлогодними дождевыми данными, но Льюис вдруг поймал себя на том, что его взгляд замер на графике скорости в конце прямой Кеммель. Именно там, за Радион, начиналась та самая прямая, которая вела к связке поворотов Ле-Комб. К Ле-Комб. Бельгия-2014. Вторая передача. Правый поворот, затем левый. Место, где Нико не отпустил педаль газа. Место, где его переднее крыло распороло заднюю левую шину Льюиса, превратив их и без того натянутые отношения в кромешный, неуправляемый ад. Льюис почувствовал, как пальцы, лежащие на коленях, снова едва заметно напряглись. Прошло двенадцать лет с той конкретной гонки. Двенадцать лет. Люди за это время успевают прожить целые жизни, вырастить детей, сменить десяток профессий. А он сидит в боксах феррари, смотрит на бездушные графики и до сих пор помнит, под каким углом его болид тащило юзом по мокрой траве к обочине, пока Нико уезжал вперед, к своему подиуму. — Льюис? Ты согласен с изменением угла дифференциала на входе? — голос инженера в наушниках прозвучал непривычно громко, возвращая его назад. — Да, — Льюис качнул головой, даже не глядя на Риккардо, но заставляя себя вникнуть. — Да, нужно сделать заднюю часть стабильнее. Если в Ле-Комб будет стоять вода, машину сорвет еще до апекса. Нам нужен более плавный зацеп при перекладке. — Принято, — инженер быстро застучал по клавиатуре, внося правки в настройки конфигурации на завтра. Шарль, сидевший чуть левее, что-то добавил по поводу баланса тормозов на торможении перед шпилькой Ла Сурс, но Льюис уже почти не слушал его юношеский, увлеченный голос. Он смотрел на экран, но видел не цифры. Он думал о том, что завтра, когда он выедет из пит-лейн и нажмет на ограничитель скорости, весь этот паддок, все эти призраки и ложные силуэты останутся позади, запертые в моторхоумах. На трассе будет только он, летящие в лицо потоки грязной воды и асфальт. Там, на скорости под триста, у него просто не будет времени сходить с ума. Скорость всегда была его лучшим лекарством, его личной анастезией. Когда ты балансируешь на грани вылета в стену, твой мозг не может генерировать чужие светлые волосы и синие глаза — он занят выживанием. «Вот только гонка рано или поздно закончится», — упрямо напомнила та самая, вторая часть Льюиса, которую он так отчаянно пытался запереть в дальний ящик. — «Ты снимешь шлем, выйдешь к журналистам, и твой взгляд снова будет на автомате искать в толпе знакомый темный дождевик. Ты будешь знать, что он где-то здесь. Прячется. Избегает. Но дышит тем же бельгийским воздухом». Обсуждение настроек затянулось почти на час. Фредерик дотошно вникал в каждую деталь, заставляя инженеров перепроверять карты крутящего момента и температурные окна для дождевой резины. Когда Вассёр наконец захлопнул свой блокнот и объявил, что на сегодня все свободны, Льюис почувствовал, как по телу разливается глухая усталость. — Хорошая работа, парни. Завтра будет тяжело, выспитесь, — бросил Вассёр, направляясь к выходу. Шарль, стянув наушники, коротко улыбнулся Льюису: — До завтра. Надеюсь, нам не придется плыть до первого поворота на лодках. — До завтра, Шарль, — отозвался Льюис, силой выдавливая ответную вежливую улыбку. Боксы медленно пустели. Механики накрывали собранные болиды плотными чехлами, защищая нежные углеволоконные узлы от проникающей повсюду бельгийской сырости. Льюис не стал задерживаться. Ему нужно было уйти до того, как кто-то решит завязать с ним приятельский разговор.  Сейчас он просто не вынесет чужих голосов. Он вышел через заднюю дверь боксов прямо в ночной паддок. Ливень прекратился, сменившись плотной, осязаемой изморосью, которая висела в воздухе тяжелым серым туманом. Бельгийские холмы Арденн словно дышали холодом. Яркие неоновые вывески моторхоумов размывались в этой сырости, превращаясь в тусклые, грязные цветные пятна. По асфальту змеились черные ручьи, унося с собой остатки бензиновой пленки. Льюис шел, засунув руки глубоко в карманы куртки, и смотрел исключительно себе под ноги, чтобы не давать глазам повода снова выцеплять из темноты знакомые силуэты. Гравий хрустел под подошвами его кроссовок. Паддок засыпал, превращаясь в призрачный, пустой коридор из огромных грузовиков и пластиковых стен. Гравий продолжал уныло хрустеть под подошвами. Льюис упрямо вел взглядом черную линию мысов своих кроссовок, отсчитывая шаги по мокрому асфальту и глубже втягивая голову в высокий воротник куртки. Хэмилтон чувствовал себя последним человеком на земле — или, по крайней мере, последним выжившим после затяжной, бессмысленной войны. Он завернул за угол массивного трейлер. Шаг, еще шаг. Мозг, услужливо переключившийся на монотонный счет, на долю секунды ослабил контроль за пространством. Льюис слишком поздно заметил смазанное, темное движение наперерез. Удар вышел не сильным, но резким — плечом в плечо. Хэмилтона, потерявшего равновесие из-за засунутых в карманы рук, слегка качнуло в сторону. Человек, в которого он врезался, судя по звуку, едва удержал на ногах какую-то увесистую ношу: послышался сухой шелест бумаг, глухой стук упавшего пластикового планшета и резкий, раздраженный выдох. — Ah, cazzo! — парень, шедший навстречу, злобно зашипел, едва не поскользнувшись на мокром гравии. — Guarda dove vai, по соmрrendo как можно... — Итальянец осекся на полуслове, судорожно перехватывая выскользающую из-под мышки толстую папку с пресс-релизами. Льюис замер, так и не вытащив руки из карманов. Весь воздух, казалось, разом выкачали из его легких, оставив там лишь горящую, вакуумную пустоту. Сердце сделало один огромный, болезненный кувырок и затихло, забыв, как нужно стучать. Позвоночник прошила мгновенная ледяная судорога. Этот голос. Это не был голос Шарля. Это не был голос Вассёра, Риккардо или кого-то из многочисленного персонала Скудерии, с кем Льюис успел познакомиться за последние месяцы. Итальянские ругательства прозвучали с тем самым, слишком характерным, чуть резковатым, но мягким на гласных акцентом. Так ругался человек, который прожил в Монако большую часть своей жизни, и кто в минуты искренней, неподдельной ярости всегда забывал и про свой идеальный английский, и про выверенный немецкий. «Нет. Нет, нет, нет», — панический, истошный крик разорвал сознание Льюиса, отдаваясь глухими ударами в висках. — «Этого не может быть. Это статистически невозможно. Я окончательно сошел с ума. Сначала глаза, теперь уши. Мой мозг просто разлагается от этого чертова дождя и одиночества».  — ...ma vaffanculo, che cazzo fai, sei cieco?! — Нико, все еще не поднимая головы, яростно вылавливал из глубокой лужи уплывающий планшет, одной рукой отчаянно прижимая к себе разбухающие от сырости листы бумаги. — Stronzo... Madonna, guarda che casino! Льюис стоял, словно прибитый стодюймовыми гвоздями к мокрому гравию. В ушах звенело, а перед глазами плыло. «Vaffanculo». «Stronzo». «Casino». Эти слова не просто были ему знакомы. Почти половину из этой гневной тирады Хэмилтон понимал без переводчика. Мозг, заблокировавший, казалось, все лишние воспоминания ради гоночной концентрации, услужливо вытащил из глубин памяти картинку двадцатилетней давности. Отельный номер в занюханном итальянском городке близ картодрома, невыносимая духота, запах дешевой пиццы из соседней забегаловки и Нико. Который с серьезным видом пытался обучить своего британского напарника «языку великой гоночной культуры». В тот душный вечер Нико сидел по-турецки на скрипучей кровати, обложившись какими-то старыми итальянскими автомобильными журналами, и чертил ручкой в блокноте. — Льюис, ну послушай, ты должен знать базу, если мы поедем за итальянские команды! Повторяй: Buongiorno. Растягивай гласные, не будь ты таким англичанином! Льюис, валявшийся на соседней кровати в одних шортах, лениво швырял в потолок теннисный мяч. —Бон-джор-но, — выдавил он, намеренно обрубая звуки с самым тяжелым, плоским стивениджским акцентом, на какой только был способен. —Так сойдет, профессор? Нико недовольно морщился, швыряя в него скомканным листком бумаги. — Ужасно. Из твоих уст это звучит так, будто ты требуешь пинту эля в пабе. Попробуй еще раз: Come stai? Мягче, Льюис! — Коми стей? — ухмылялся Льюис, откровенно кривляясь и коверкая слова, просто чтобы посмотреть, как забавно у Нико начинают подрагивать ноздри от злости.  — И вообще, зачем мне это? Если я буду обгонять их, мне нужно знать только то, как сказать „пока-пока“. Нико закатил глаза с таким выразительным, вселенским мученичеством, на какое был способен только он. — Ma за vaffanculo... — выдохнул он, устало потирая переносицу. — Какой же ты невыносимый, Льюис. «Пока-пока»? Серьезно? Единственное «пока-пока», которое ты услышишь на трассе, это когда итальянские маршалы будут махать тебе желтыми флагами, пока твой карт вытаскивают из стены. Он резко подался вперед, упираясь ладонями в колени и сверля Хэмилтона взглядом.  — Если ты собираешься и дальше кривляться как придурок, мы никуда не продвинемся. Ты безнадежен в грамматике, Льюис. Твой английский рот просто ломается на нормальных, красивых словах. Твой максимум — это база для выживания. — И какая у меня база? — Льюис поймал мяч одной рукой, довольный тем, что все-таки сумел довести этого чопорного принца до белого каления. — Научи меня чему-то полезному, профессор Росберг. Нико на секунду задумался, закусив нижнюю губу — эта дурацкая привычка всегда выдавала его, когда он пытался просчитать ситуацию на два шага вперед. На его безупречном лице промелькнула тень чисто мальчишеского, опасного озорства. Он отбросил блокнот на одеяло. — Ладно. Раз уж ты не можешь запомнить элементарное вежливое приветствие, давай выучим то, что у тебя точно выйдет естественно. То, что тебе гарантированно пригодится в закрытом парке после финиша, когда итальянцы в очередной раз закроют перед тобой калитку на апексе. Повторяй за мной: Testa di cazzo. Льюис приподнялся на локтях, мгновенно оживившись. Звучало это как минимум сочно. — О, а это что? «Ты лучший гонщик, пропусти меня вперед»? — Ага, почти, — невозмутимо чеканил Нико, и его врожденный аристократизм придавал этой фразе какую-то извращенную, глянцевую элегантность. — Это значит «долбоёб». Ну же, Хэмилтон, не жуй сопли.  И вот тут у Льюиса включился какой-то скрытый, дремавший до этого талант. То ли дело было в идеальном созвучии, то ли в чисто пацанском выплеске накопившейся за день на картодроме агрессии, но он выдал это с такой интонацией, что Нико на секунду даже опешил. — Testa di cazzo! — чуть ли не по слогам выплюнул Льюис, вскидывая подбородок. Нико удивленно моргнул, а затем засмеялся, швыряя в него подушкой. Льюис легко поймал её у самого лица.  — Ладно, беру свои слова обратно. Материться по-итальянски у тебя в крови. Запоминай следующее, это классика: Stronzo. — Stronzo, — послушно и так же идеально выплюнул Льюис, чувствуя, как внутри закипает чистое, незамутненное веселье. Воспоминание оборвалось с оглушительным, болезненным треском — словно пленку старого проектора зажевало и пустило по ней ядовитое пламя. Прошлое испарилось, оставив после себя лишь ледяную сырость ночи и удушающую реальность. Нико наконец ухватил несчастный пластиковый планшет, с которого грязными каплями стекала вода, и резко выпрямился.. — ...se almeno guardassi dove metti i piedi, idiota di un... — Нико осекся на полуслове, так и не выплюнув последнее оскорбление. Он замер, уставившись прямо на Льюиса. Встретился с ним взглядом глаза в глаза. Поток итальянской бранной речи оборвался так резко, словно Росбергу посреди фразы перерезали вокальные связки. Его рот остался полуоткрытым на долю секунды, а губы привычно и судорожно поджались, превращаясь в тонкую линию. Льюис по-прежнему не мог вытащить руки из карманов куртки — пальцы внутри свело такой судорогой, что они казались чужими, парализованными. В голове набатом стучала одна-единственная мысль, глупая, злая и неуместная:  «Ты все-таки попался, Нико. Твоя шпионская карта дала сбой в этой чертовой Бельгии». Нико сделал едва заметный шаг назад.  Льюис вдруг отчетливо, до болезненного укола в груди понял: все те фотографии, которые он мельком видел в соцсетях или на экранах паддока за последние годы, были наглой, гнусной ложью. Они не передавали и сотой доли того, как Нико выглядел на самом деле. Камера делала его плоским, застывшим, превращала в лощеного немецкого бизнесмена из инстаграма. Но здесь, Нико Росберг был непозволительно, уничтожающе красив. Время словно получило от него жесткий от ворот поворот и просто остановилось, не осмеливаясь испортить эту породистую эстетику. Этот чертов бельгийский дождь, который Льюис еще минуту назад ненавидел всей душой, сейчас работал на Нико, как самый дорогой голливудский софит. Влажный воздух подчеркивал идеальную, фарфоровую бледность его кожи. Светлые волосы, которые Нико всегда укладывал с маниакальной точностью, сейчас намокли. Не все, но передние пряди потемнели от влаги и хаотично, остро прилипли ко лбу. Крупная, чистая капля воды сорвалась с кончика мокрой светлой пряди, медленно прочертила линию скулы Нико, скользнула по острому подбородку и сорвалась вниз, исчезая где-то в вырезе его темного дождевика. Льюис поймал себя на том, что завороженно следит за этим движением, не в силах оторвать взгляд. На ресницах Нико подрагивали мелкие капли измороси, делая его синие глаза еще ярче. В голове Хэмилтона вспыхнул яростный, панический сигнал тревоги: «Пора сваливать. Прямо сейчас. Разворачивайся и уходи, пока эта глухая стена, которую ты строил десять лет, не рухнула окончательно». Нужно было сделать всего один шаг назад, раствориться в арденнском тумане, дойти до своего гостиничного номера и запереться там до утра. Но ноги не послушались. Подошвы кроссовок словно намертво приросли к мокрому гравию, налившись свинцовой тяжестью. Тело наотрез отказалось подчиняться трусливым приказам разума. «Да какого черта?» — злость на собственную слабость неожиданно отрезвила, ударив в кровь чистым адреналином. Льюис мысленно встряхнул себя за шкирки. Он не маленькая девочка, чтобы шугаться собственного прошлого и бегать по темным углам паддока от человека, с которым они когда-то делили одну жизнь на двоих. Он семикратный чемпион мира. Он взрослый мужчина, который пережил столько дерьма на трассе и вне ее, что этот страх казался просто смехотворным. Он ведь только что, сидя в одиночестве моторхоума, подыхал от этого удушающего вакуума. Он ведь сам до безумия, до дрожи в пальцах хотел этой встречи. Хотел попросить прощения за Остин, за Спа-2014, за всю ту ядовитую грязь, которой они безжалостно душили друг друга в погоне за золочеными кубками. Хотел извиниться за это чертово потерянное десятилетие мертвой, звенящей тишины. И вот этот шанс. Настоящий, живой Нико Росберг стоит прямо перед ним, смотрит своими невероятными глазами и ждет. Маршруты шпионской карты сбились. Бежать больше некуда. Обоим. — Привет, Нико, — негромко сказал Льюис, делая шаг вперед. — Нам нужно поговорить. В ответ на это Нико лишь едва заметно качнул головой назад. Одна его бровь медленно поползла вверх, а глаза сузились. Он окинул Льюиса долгим, абсолютно нечитаемым взглядом — сверху вниз, задерживаясь на эмблеме Феррари у сердца, словно эта ярко-красная ткань жгла ему глаза. — Поговорить? — Нико наконец разомкнул губы. — Хэмилтон, уже полночь. Паддок пуст. Завтра квалификация, в которой твоя новая «красная богиня», судя по телеметрии третьей практики, имеет все шансы уплыть в барьеры Ле-Комб. О чем нам говорить? О погоде? Или ты решил вспомнить юность и попрактиковаться в итальянском? Льюис пропустил колкость мимо ушей, даже не поморщившись. Едкий тон Нико, его попытка спрятаться за обсуждением телеметрии и завтрашней квалификации — всё это было слишком знакомо. Раньше Льюис принял бы бой, ответил бы ударом на удар, но сейчас гоночная спесь казалась шелухой. — Пусть плывет, — оборвал Льюис, делая еще один шаг вперед. — Плевать на телеметрию, Нико. И на Ле-Комб плевать. Я не за этим к тебе подошел. Нико едва заметно вздрогнул. То, как Хэмилтон легко отмахнулся от святого — от гоночных настроек и Скудерии, — очевидно, выбило его из колеи. — Все эти годы... десять лет, Нико, — Льюис говорил медленно, подбирая слова, чувствуя, как внутри ворочается огромная, тяжелая правда. — Десять лет мы бегаем друг от друга. Высчитываем траектории в паддоке, прячем взгляды от камер, делаем вид, что мы чужие. Но от себя не убежишь. Я сидел сейчас в боксах, смотрел на эту красную куртку и понимал: я обманывал себя. Переход в Феррари, новые цвета... я думал, это сотрет прошлое. Не сотрет. Красный не лечит. Нико молчал, по-прежнему прижимая к груди мокрый планшет. — Я хочу извиниться, — наконец выдохнул Льюис. — За Остин. За ту швырнутую кепку. За Спа-2014, когда я кричал на тебя за закрытыми дверями у Тото, не желая слушать. Я был эгоистичным бараном, Нико. Мне мало было просто побеждать на трассе, мое чертово эго требовало растоптать тебя, доказать, что я первый. Я не видел твоего давления, не видел твоей боли. Я уничтожил то единственное настоящее, что у нас было с самого детства, ради кусков позолоченного кубка. Я прошу у тебя прощения. За каждую подрезанную траекторию. За это потерянное, удушающее десятилетие тишины. Давай... давай просто попробуем начать сначала. Как нормальные люди. Льюис замолчал, чувствуя, как у него пересохло в горле. Он выпотрошил себя перед этим человеком до конца, сбросив всю броню семикратного чемпиона. Он ждал чего угодно — крика, глухой ярости, может, даже удара. Но Нико отреагировал иначе. На его лице медленно расцвела хитрая, улыбка. Он чуть наклонил голову набок. — Спустя столько лет тебя всё-таки загрызла совесть, Льюис? — голос Нико прозвучал почти ласково, но от этой ласки по спине Хэмилтона побежал ледяной пот. — Как мило. Надо же, великий Льюис Хэмилтон снизошел до извинений. Нико сделал полшага назад, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Извини, Льюис, но люди не меняются. Ты что тогда, десять лет назад, что сейчас — всегда считал меня запасным вариантом. Игрушкой, которую можно выбросить, когда она мешает твоему величию, и позвать обратно, когда тебе вдруг стало слишком одиноко в твоей новой красной куртке. Росберг поправил мокрую папку под мышкой, и его тон резко растерял всю мнимую мягкость.  — Да и не только ты. Тото Вольфф считал точно так же. Вся команда работала на тебя, а ты с удовольствием потакал ему. О, а порой вы делали наоборот — ты манипулировал им, чтобы выжать из меня последние остатки воздуха. Вы оба методично, изо дня в день вбивали мне в голову, что я второй номер. Что я лишь тень на фоне твоего гения. И теперь ты приходишь и предлагаешь «начать общение заново»? Потому что тебе, видите ли, скучно без твоего главного врага?  Нико сузил глаза. — Так вот, мой ответ — нет. Ты опоздал на десять лет, Льюис. И никакая Феррари, никакой Маранелло не перепишет то, что ты сделал. Нико резко развернулся. Гравий зашуршал под его быстрыми, уверенными шагами, унося его прочь. Льюис остался стоять на месте. Он не бросился следом. Не окликнул его. Не сделал ни единого движения, чтобы схватить Нико за рукав, остановить или заставить дослушать. Вся та безумная, отчаянная потребность бежать под ливнем, ломая приличия и стены, разбилась о выверенное «нет». Он просто смотрел. Смотрел, как удаляется темный силуэт, как размываются в серой измороси очертания широких плеч и светлых волос. Нико уходил точно так же, как и десять лет назад. Разница была лишь в том, что тогда, в Абу-Даби, Льюиса душила ярость, а сейчас внутри не осталось вообще ничего. Только глухая, всеобъемлющая пустота, в которой отчетливо слышался каждый удар тяжелых бельгийских капель о крыши трейлеров. Шпионская карта Нико снова работала безупречно. Он просчитал эту траекторию до миллиметра. Выстроил защиту, нанес один точный, хирургический удар в самое незащищенное место и скрылся в темноте, оставив соперника истекать кровью на поле боя. Настоящий чемпионский маневр. Льюис медленно перевел взгляд на лужу у своих ног. На воде покачивались грязные разводы от бензиновой пленки, в которых дрожало отражение ярко-красного логотипа Скудерии на его груди. Красный цвет действительно не лечил. Он лишь заставлял раны кровоточить ярче. Война была окончена. Окончена окончательно и бесповоротно, без права на реванш или мирный договор. Льюис остался один на один со своими титулами, своими рекордами и своим вечным, обжигающим одиночеством, которое ему теперь предстояло нести до самого финишного флага своей карьеры.