Полежи, я приготовлю карри

Ода поправил выбившийся локон, слегка щёлкнул Дазая по носу, а затем обхватил рукой лицо, закрывая обзор, прижимая пальцами виски и линию роста волос. Осаму блаженно зажмурился. Он до сих пор не мог поверить иногда, что его друг жив - но в такие моменты ощущал это каждой клеточкой кожи, к которой прикасались руки. ЕГО руки. Дазай потянулся губами, умудрившись поцеловать в ямку между косточками пястья. За что тут же получил ещё один щелчок по носу. Что хуже - рука, накрывавшая лицо отодвинулась. Дазай потянулся за ней, но ладони старшего товарища надавали на плечи, повалив обратно на кровать. Дазай широко открыл глаза. Зрелище открывалось невероятное. Ода, его Одасаку, со своей вечной небритостью и всегда спокойным взглядом, возвышался над ним. Рыжеватые волосы свесились веером. Глаза, голубые и самые глубокие в мире, смотрели прямо в его глаза, наверняка опять чёрные и пустые. - Тебе ещё не надоело со мной возиться? - спросил Дазай. Он не знал, чего боялся больше: положительного ответа или ложного отрицательного из жалости и этой чёртовой жертвенности друга. Получил ещё один щелчок по носу. Чувствительный. - Ай-ай, больно же! - притворно обиженно заголосил Дазай. - Да ну, - приподнял бровь Сакуноске, запуская пальцы в его волосы. Осаму, один из самых опасных людей в Портовой Мафии, замурлыкал как настоящий кот. Ода улыбнулся. Дазай заметил - и от этой улыбки - не широкой (Ода никогда широко не улыбался), но такой родной, у него перевернулось сердце. Глаза чуть заблестели. А ещё он почувствовал тепло внизу живота. Одасаку увидел вставший бугорок и, взяв Дазая за ноги, перевернул его на живот. Тело юноши было лёгким. От этих быстрых, решительных движений, так несвойственных для его обычно мирного, гуманного и заботливого друга, и Осаму всё внутри замирало от смеси страха и восторга. Старший мафиози быстро и умело стянул с него штаны. Дазай сжался - в прямом смысле. Он, всегда не любивший физическую боль, на самом деле её боялся. Просто позволить себе проявлять этот страх во внешнем мире он не мог. Оду всегда поражало, что этот человек, способный по желанию менять ритм сердца или вытерпеть вправление вывиха руки без наркоза, с ним дрожал даже от упоминания о половом акте, когда доходило до дела. - Одасаку, постой, я не... Сакуноске прервал его речь, надавив коленом между ног, отчего Дазай резко выгулся, а потом расслабился, доверяясь. - Не бойся, я буду нежен, - прошептал Ода, и оба знали, что это "нежен" означает, что мало Осаму сегодня не покажется. Сакуноске накрыл ладонями тонкие, бледные, обмотанные бинтами запястья молодого мафиози, прижимая их к кровати. Дазай чувствовал, как друг обхватывает его сзади, окружает, обступает. Ноги Оды раздвинули колени парня, не давая свести бедра. Голая кожа оказалась вдруг уязвимой. Между ягодицами упёрлось что-то горячее. Влажное. Осаму сглотнул. - Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? - спросил Ода. Дазаю оставалось лишь молча кивнуть. Каждый раз у него в голове не умещалось, что это с ним делает Ода. Его Ода. Одасаку. Живой, реальный, осязаемый. Дазай, кстати, сейчас будет осязать. Он начал без предупреждения. Половой орган медленно, смакуя удовольствие раздвинул кожу, несмотря на отчаянное сопротивление мышц. Дазай негромко застонал, попытавшись свести ноги, вытолкнуть, отстраниться. Ода не дал. В наказание за попытку вошёл резко, так, что Осаму вскрикнул и выгнулся. Затем обратно, что было мучительнее. Снова внутрь - и опять наружу. А затем двигался не переставая. Каждый толчок приносил концентрированную смесь боли и наслаждения. Он бы поддался боли и вырвался - если бы мог. Но Ода держал извивающегося Дазая крепко. Уже с первыми толчками на глазах Осаму выступили слёзы. Это было неправильно. Инородный объект внутри, разрушавший, унижавший его сущность. Стиравший её, грязную и противную, чтобы заменить другой - сущностью того, кто это делал, и кто для Осаму был светом. Дазай чувствовал будто его воля подчинена, ничтожна, по сравнению с волей друга, куда более справедливой и мудрой. И это дарило парадоксальное чувство очищения. И спокойствия. С каждым движением пелена, чернота, вечно застилавшая взгляд Осаму, уплывала вместе с солёными каплями и глаза начинали блестеть, становились карими, глубокими, живыми. Потому что если ты чувствуешь - значит ты жив. Когда все закончилось, Дазай дрожал. Буквально. Как раздавленная игрушка. Раздавленная ИМ. Это радовало. Инстинктивно он вытянул руки и обхватил Одасаку за пояс. Чтобы тот не встал, не ушёл, не исчез - Дазай этого просто не вынес бы сейчас. Руки Сакуноске накрыли его сверху, прижали к себе. Ода вздохнул. Он не понимал, почему Осаму так нравится подобное - вернее понимал слишком хорошо. Потому что сам когда-то был таким же. - Я не переборщил? - спросил он и голос чуть дрогнул. Ода всегда боялся что-то сломать в своём молодом друге - как будто бы там оставалось чему ломаться. Сердце Дазая в очередной раз кольнуло от этой заботы. Дазай мотнул головой, отчего мягкие тёмно-коричневые волосы пошли волнами. Он лежал в его объятиях расслабленный, счастливый, улыбающийся - точно ласковый зверёк. "И это главный стратег Мафии и человек, которого боится полгорода", - подумал Ода. Это было нелепо. И очень мило. Он почесал ему шею, под подбородком. Осаму подставил шею и потёрся лбом о его грудь. - Точно - зверёк, - произнёс Ода вслух. Осаму не сразу осознал, что Ода - его Одасаку - называет его зверьком. И покраснел, уткнувшись другу в грудь. Ода накрыл его голову руками. Через пять секунд Дазаю стало скучно. Он стал целоваться. Чмокнул в ключицу, в шею, в щетинистый подбородок. Ода отстранил его от себя за плечи, как назойливого ребёнка. - Продолжишь кривляться - замотаю в одеяло и привяжу к кровати. - А давай! - раззадорился юный мафиози Ода молча встал, сходил за одеялом и верёвками (они у него теперь всегда лежали на видном месте, на всякий случай) - Эй, я вообще-то пошутил! Ода проигнорировал. Расстелил одеяло, выложил на него худое тело Дазая. Быстрее, чем тот успел вывернуться, закатал всю конструкцию в рулон. Движения были привычными. - Ай-ай, отпусти! Я самый страшный и ужасный человек в Портовой Мафии! Никто не смеет... - попытал счастье с угрозами Осаму. Оде было плевать. И Дазай это обожал. Дазай лежал, привязанный к кровати. Крепко. В мягком, белом коконе из одеяла. Одеяла Одасаку. Под которым тот спит. Дальше продолжать мысль Осаму не стал. Ода улёгся рядом, подперев рукой голову. - Как день прошёл? - спросил он. - Скучно... а у тебя? - У меня тоже ничего необычного. Расскажи про свой. Дазай смотрел на него с этого перевёрнутого на 90 градусов ракурса и не мог налюбоваться. Одасаку. Живой. В расстёгнутой рубашке и с растрёпанными потными волосами. - Скучно, я же сказал. Два погрома, одно нападение и налёт на вражескую организацию. - Дазай, ты единственный, кто способен назвать такой день скучным, - сказал Ода, взяв его за подбородок (от этого жеста и произнесённого имени Осаму чуть не задохнулся - но сделал вид, что так и должно быть) - Но, Одасаку, там и правда было скучно! Такие скучные люди! Никто из них даже не умер красиво! - А скольких убил ты? Дазай запнулся. Он знал, что это тема для его друга болезненна и уже пожалел, что её поднял. - Я не знаю, я не считал, - стал оправдываться он. - Итак, сколько же человек ты убил сегодня? - голос старшего мафиози вдруг стал серьёзным Осаму сглотнул и опустил глаза. - Двадцать, - сказал он тихо. - Двадцать, - повторил Ода, а потом снова улыбнулся. Дазаю стало от этой улыбки не по себе. Ода, подойдя к комоду, достал из ящика красный продолговатый предмет. Осаму хорошо знал его предназначение. Сакуноске что-то на нём настроил, а затем подойдя, скользнул рукой пол одеяло, между ног Дазая. Игрушка, войдя, заполнила только-только оказавшееся пустым пространство, вырвав у связанного быстрый стон. - Сколько? - спросил Дазай. Он знал, что вибрация начнётся через несколько секунд и продлится заданное время - обычно (особенно сразу после предыдущего раза) не больше минуты. - Убийца должен быть наказан, - улыбнулся Ода, - двадцать минут. Глаза Дазая округлились. - Двадцать? Одасаку, я не... Ах... - простонал он, потому что прибор уже начал своё действие. - Полежи. А я пока приготовлю карри. Тебе как обычно? И он вышел в другую комнату. Дазай лежал на кровати, краснел, стонал и извивался, тщетно пытаясь высвободиться или дотянуться руками до пятой точки. И чувствовал себя при этом самым счастливым человеком на свете.