Восемнадцатое мая
Она заметила его впервые около двух месяцев назад. Тогда цирк только приехал в город — огромные чёрные шатры на окраине, афиши с кричащими буквами «ЦИРК ФРИКОВ», и слухи, от которых мурашки бежали по коже.
А он просто стоял напротив её кофейни. В красно-чёрном костюме, в шутовской шляпе с тремя остриями и колокольчиками. Белая маска с раскосыми чёрными глазами, жёлтые зрачки, чёрная капля слезы под левой прорезью. Широкая ухмылка, показывающая острые зубы.
Он не зашёл тогда. Просто стоял. Смотрел.
Она подумала — реклама цирка. Переоделся и пугает прохожих.
Но он не пугал. Он смотрел на неё. Только на неё. Через стекло, пока она взбивала молоко, протирала чашки, считала выручку.
На следующий день он снова стоял на том же месте. Потом — у её подъезда. Она вышла утром — а он уже там. Колокольчики тихо звякнули, когда он сделал шаг назад, давая ей пройти.
—
Доброе утро, миледи, — сказал он. Голос мягкий, почти шёпот, с хрипотцой.
Она не ответила. Ускорила шаг. Он не пошёл следом. Только проводил взглядом жёлтых зрачков.
***
Через три дня он впервые зашёл в кофейню. В час пик, казалось бы, он обычно заходил позже,
но не в этот раз! Люди шарахались, кто-то прыснул со смеху, кто-то испуганно прижал сумку к груди. А он подошёл к стойке, долго отсчитывал мелочь в чёрных перчатках и сказал:
—Клубничный милкшейк, пожалуйста...
Слово «пожалуйста» прозвучало так отчаянно вежливо, что она не смогла отказать.
С тех пор он заходил раз в несколько дней. Всегда в одно и то же время — за час до её смены. И всегда заказывал странное сочетание клубничного милкшейка вместе с кофе. Но она знала, что он приходит не за кофе. Потому что иногда, поднимая глаза, она ловила его взгляд — жёлтые зрачки следили за каждым её движением. Как она убирает столики. Как поправляет волосы. Как улыбается другим посетителям — и тогда его рот-ухмылка становился чуть шире, чуть напряжённее, а колокольчики вздрагивали.
Она замечала и другие вещи. Платок, который она потеряла по дороге домой, на следующий день висел на ручке двери кофейни, аккуратно сложенный. Зонт, который она забыла в парке, оказался под козырьком её подъезда. А однажды ночью она проснулась от ощущения чужого присутствия, подошла к окну — и увидела его силуэт на противоположной стороне улицы. Он стоял под фонарём, белые волосы светились в темноте, и колокольчики молчали. Он просто смотрел на её окно.
Она не вызвала полицию. Не закричала. Потому что на следующий день он зашёл в кофейню и сказал не «милкшейк», а:
—
Простите. Я знаю, это неправильно...
-..
Но я не могу иначе, моя леди.
Она не ответила. Но когда он ушёл, она заметила на стойке маленький алый бумажный цветок, такой тёмно красный и уточенный, как и он сам. И даже записку с надписью:
«Вы прекрасны даже когда спите. Я никогда не причиню вам боль».
Тогда она поняла. Этот странный, страшный с виду Пьеро, с острыми зубами и длинным языком, с маской, которая никогда не показывает настоящего лица — он был по уши в неё влюблён. Одержим. Полностью, без остатка.
И странное дело — она не боялась. Потому что за два месяца он ни разу не переступил черту. Не тронул её. Не заговорил лишнего. Он просто был рядом всегда. Вежливый, тихий, нежный в своей чудовищной преданности.
***
Сегодня — восемнадцатое мая.
Она узнала об этом случайно. Неделю назад, убирая со столика после него, она нашла маленький клочок бумаги. На нём было написано «18 мая —» и дальше что-то смазано, будто чёрная перчатка провела по чернилам, стирая слово. Но дата осталась.
Она запомнила.
Утром, перед сменой, она зашла в пекарню и купила два маленьких пирожных с кремом. Одно спрятала под стойку. Второе оставила в подсобке.
Он пришёл ровно в четыре. Колокольчики на шляпе и воротнике звякнули в унисон, когда он открыл дверь. Белая маска повернулась к ней, жёлтые зрачки расширились — он всегда радовался, когда видел её, даже если ухмылка не могла стать шире.
— Добрый день, — сказал он. — Мне как обычно, леди.
— Подождите, — ответила она. — Сначала сядьте.
Он замер. Чёрные прорези над глазами дрогнули — удивление. Потом медленно, почти неуверенно, он опустился на стул у стойки. Мешковатые штаны до колен собрались складками. Длинные ботинки с красной отделкой глухо стукнули по полу.
Она достала пирожное из-под стойки. Поставила на блюдце. Воткнула тонкую свечку — единственную, которую смогла найти в ящике. Зажгла.
—
С днём рождения, — сказала она.
Колокольчики задребезжали — он вздрогнул.
— Откуда вы… — его голос сел. Рот-ухмылка приоткрылся, мелькнул длинный язык и тут же спрятался. — Я не говорил.
— Вы написали, — тихо сказала она.
— На клочке. Неделю назад. Вы обронили.
Он опустил голову. Длинные белые волосы упали на маску, скрывая жёлтые глаза.
— Я всё время теряю что-то рядом с вами, — прошептал он. —
Равновесие. Покой. Бумажки с датами.
—
Задувайте, — сказала она, кивнув на свечу.
Он поднял голову. Посмотрел на огонёк. Потом на неё.
—
Я не могу задуть, — сказал он. — Рот… если я дуну, пирожное будет испорчено. Зубы. Слюна. Я не хочу…
—
Тогда задуйте мысленно, — мягко перебила она. — Я поверю.
Он долго смотрел на неё. Чёрная капля слезы под левым глазом блестела — то ли отражение свечи, то ли что-то другое. Потом он закрыл жёлтые зрачки — веки маски, которых на самом деле не существовало, но она видела, как он старается — и тихо, одними губами под маской, произнёс:
—
Вжух!
Она погасила свечу.
— Загадали желание?
—
Загадал, моя леди,— ответил он. Голос дрожал. — Чтобы вы никогда не уезжали из этого города. Или чтобы я всегда знал, куда вы переедете. И чтобы вы не звали полицию. И чтобы…
— Стоп, — она подняла руку. —
Одно желание.
Он виновато склонил голову. Колокольчики на трёх остриях шляпы жалобно звякнули.
—
Простите, — сказал он. — Я не умею выбирать что-то одно, когда дело касается вас.
Она отрезала половину пирожного и положила на салфетку.
— Ешьте, — сказала она. —
День рождения должен быть сладким.
Он взял салфетку чёрными перчатками. Жёлтая ткань между перчаткой и рукавом — с красными ромбами на левой руке, с чёрными на правой — мягко натянулась. Он откусил крошечный кусочек, бережно, почти благоговейно.
Обычно он попросту наблюдал за её изящной фигурой вместо того, чтобы пить свой милкшейк, а тут он перед всей любовью своей жизни проводит свой день рождения...
Словно желание действительно исполнилось.
—
Приторно-сладкий, — сказал он удивлённо. — Очень.
Она смотрела, как он ест. И думала о том, что этот монстр в шутовском колпаке стоит по ночам под её окнами. Следит за каждым её шагом. Знает, когда она просыпается, когда ложится, какую музыку слушает в наушниках по дороге на работу. Он одержим ею. Полностью. Безнадёжно.
И она почему-то не хотела, чтобы это прекращалось.
— Пьеро, — сказала она впервые по имени.
Он поднял голову. Жёлтые зрачки расширились до предела.
—
Вы… вы запомнили.
Он замер. Даже колокольчики перестали звенеть.
—
А когда вы приходили в цирк...— прошептал он. —
То это ради меня?
— Не ради, — поправила она. —
Просто… хотела узнать, кто вы такой на самом деле.
Он молчал долго. Потом медленно поднял чёрную перчатку и коснулся своей маски — там, где щека, если бы под маской была щека.
—
Я не могу снять это, — сказал он. — Я никогда не покажу вам настоящего лица. Но вы — единственная, ради кого я бы попытался.
Она ничего не ответила. Просто взяла его вторую перчатку — ту, с чёрными ромбами —
и сжала.
— Ешьте пирожное, — сказала она. — Оно тает.
Он послушно откусил ещё.
Когда он уходил — а уходил он только потому, что кофейня закрывалась, и она сказала «мне пора», — он остановился в дверях. Весенний воздух пах цветами и пылью. Где-то за городом ждали чёрно красные шатры и завтрашнее представление.
—
Можно я приду завтра? — спросил он. — И послезавтра. И всегда, пока мы здесь.
Она хотела сказать «это же кофейня, конечно можно». Но посмотрела в его жёлтые глаза, в которых горела не просто благодарность, а что-то тёмное, огромное, всё поглощающее — и поняла, что он спрашивает не про милкшейк.
—
Приходите, — сказала она тихо. — Только не стойте под моим окном ночью. Это мешает спать.
Он виновато опустил голову.
—
Я постараюсь. Но обещать не могу, моя леди.
И вышел. Колокольчики затихли за дверью.
Она убрала стойку, выключила свет и только тогда заметила — на том месте, где он сидел, осталась маленькая чёрная пуговица. С оторванной ниткой. И на обратной стороне кто-то нацарапал иглой: «18 мая — твой голос».
Она зажала пуговицу в кулаке и улыбнулась.
Одержимый. Безумный. Нежный. Вежливый до дрожи.
Её Пьеро.
