Покров

Иван Клише из фильмов про танцы: в пустом зале для репетиций обязательно встретишь другого такого же перфекциониста. Даже если на часах пять утра и никто в здравом уме не идёт перед завтраком на растяжку. Ну разумеется, если соперник – точнее, партнёр, – не сам Лука. Уже на пороге чувствуется запах лилий. Иван бросает на пол спортивную сумку с его вещами и говорит то, за чем на самом деле пришел: — Собирайся. Катись к чёртовой матери из приюта. Обошлось без красивой подсветки сверху и взгляда через плечо. Лука пасмурно отвечает: — В таком виде я не могу, — и ещё более мрачным голосом продолжает: — Иван, ублюдок, ты меня заразил. Трагично закатывает рукав, а там – ничего. Совсем. Пара свежих царапин от скальпеля, подсохшая сукровица, запах цветов, за пару месяцев ставший привычным, и один старый продольный шрам. Заразил чем? Из всех возможных вариантов отсрочки Лука выбрал самый абсурдный. Иван вскидывает глаза. — Цветочная болезнь так не выглядит. — Слово эксперта? — Лука поджимает губы, одет он в тонкий спортивный костюм, который не годится для мира снаружи. — Я умру без лекарств, это ты виноват. Ну конечно. Умирает Лука двадцать седьмой год подряд. Раз жив до сих пор, цветы его, к сожалению, не добьют. Иван старается быть терпеливым: — Это физически невозможно. Они не передаются через контакт. Если только мы не генетически идеальные половинки друг друга. — Физически ты не проверял. Куда-то не туда несёт разговор. Иван игнорирует и возвращается к делу: — Ты передумал, или цена меняется? — Может быть. Что означает – да. Глупо было рассчитывать легко с ним договориться. Время в запасе есть, есть и второй план. Хорошо, что в зале для репетиций никто не додумался поставить камеры и прослушку. — Говори по существу, что тебе нужно сверху. По Луке не поймёшь, оскорбился вопросом или опять играет. — Почему сразу мне? Разве ты не хочешь встретиться с вашей подругой? С ней обязательно встретится Тилл, Иван ему обещал. Лука, подслушавший разговор, навязался в довесок. Теперь приходится решать и эту проблему, и Иван решает. — Не твое дело. — Скоро станет. Когда он кинется на шею этой девчонке – что собираешься делать со своими цветами? Ничего. И про цветы Иван ему не рассказывал. Ясно одно: никаких побегов в это прекрасное летнее утро. — Я не буду тебя уговаривать. Хочешь остаться здесь – оставайся. Только лишнего языком не трепли. Лука не считает нужным ему ответить. Берет свою сумку, в ней сверху сменный костюм. Едва ли кто-нибудь удивится, они же не первый месяц репетируют танец.

***

По задумке Иван конечно, ведёт. Зрителей человек шестьдесят, на них с Лукой посмотреть пришли и младшие курсы. Лука – голубь мира. Сам Иван в маске с черными перьями, генеральный прогон. — Зачем ты ему сказал, что мы встречаемся? — Я сказал ему, что ты меня трахаешь. Шаг, заход в поворот. — Медленно. Как мне нравится, — Лука плавно откидывается назад в его руках: — Так стараешься. Постараться придётся, чтобы не свернуть ему шею сразу. А Тилл даже не ревновал. Уцепился за повод, съехал с темы – о, Иван, у тебя появился партнёр, поздравляю с новыми отношениями. Будто не было никаких цветов и острого лезвия. Топорщатся жёсткие перья воротника, Лука не сопротивляется. Иван примирительно улыбается зрителям, пока душит эту белоснежную тварь — вы понимаете, представление. — Я спрашиваю: зачем? — чуть слабее хватка на горле, чуть крепче – на талии. — Потому что мы будем, — Лука не опускается до объяснений. Будем что? Трахаться? Встречаться? Иван – черный ворон, Лука – нежная белая птица в его когтях. Красивая пара для утонченных зрителей. В скрытую перчатками кожу въедается запах лилий. Проедает как белизна, как скрытый порок. Может, его болезнь в легкой форме. Может, Лука не лжет. Да мне дела до этого нет. Из цветов как из первой влюбленности – вырастают. Как вырос Тилл. Темный запертый класс, зелёная сладкая слизь. Ты оступился Иван, ты тянешь нас вниз. Самое время проститься. Лука с простреленным сердцем падает в перекрестья лучей, сверху кружат то ли белые перья, то ли крупные лепестки. Натанцуется и уйдёт, они так и договорились. Театрально раскинувшееся тело, Иван над ним. Ему дорого стоило спросить безразлично: — И он тебе поверил? — Нет, засмеялся. Сказал, что ты в постели полное дерьмо.

***

Тилл такого не говорил. Они поспешили и пожалели – если получится сдержать слово, Тилл возможно, его простит. А Лука отправится следом. Нет свидетеля – нет проблем. Проблема в том, что Лука вцепился. И его цветы. От них век никто не умирает, но Лука явно старается стать исключением. — Нет, ты пойдешь. На них оборачиваются, ну и плевать. Второй раз на те же самые грабли Иван не наступает, так что тащит его к врачу. Лука решает больше не упираться, поправляет свой белый в полоску летний костюм и до кабинета идёт спокойно. Врач – женщина лет пятидесяти с небольшим, человек. — Вы партнёры? — Да. Лука оборачивается на его слова, но быстро возвращается к роли. — Доктор, — приторно-сладко. — Повторите для моего партнёра то же самое, что сообщили мне? — Здоровье Луки не позволяет провести полноценную терапию. Иван так и знал. Вопрос, который крутится в голове, задаёт сам Лука. — И что же нам остаётся? — глубокий по случаю вздох. Белесые ресницы, лиловая тонкая полоска подчёркивает золото его волос. Костюм – натуральная ткань, личный доктор, все это недёшево, прекрасный расчет. Иван знает ответ до того, как тактичная женщина подберёт уместную формулировку. Что вам остаётся? Попробуйте переспать.

***

Иван хочет сказать: меня это никак не касается. Можешь вскрыться, истечь кровью – или чем текут такие как ты – хоть прямо сейчас. Ничто в Луке – ни единая блеклая клетка его организма, ни вьющиеся на затылке отросшие волосы, ни характер, с которым Ивана ничего не роднит — не вызывают в нем возбуждения. Он и Лука без одежды, вежливо договариваются: я буду тебя трахать, или ты хочешь меня? Извини за цветы, никак не могу избавиться. Ни от них, ни от тебя. Прямо-таки джентльменский клуб по интересам. Ретро поезд, рассчитанный на туристов. Им в соседнем городе выступать, ехать лишь пару часов, и на этой мелочи – привычной роскоши Лука сумел настоять. — Зачем сказал доктору, что ты мой партнёр? На столике лимон надрезан, Лука вскрыл его и передумал. Бросил кислить на тарелке рядом с ножом. — Потому что, — Иван смотрит и смотрит, и ищет новое в этом лице без кровинки, держится в рамках, держит в фокусе, а ладони кладет привычно ему на плечи. — Потому что я от тебя не отъебусь. Лука деловито расстёгивает ему рубашку. Прямо в купе, его не смущают ни люди за стенкой, ни отдернутые пёстрые занавески. — Как это мило. Он выздоровел, а ты нет? Ты никогда не вылечишься, Иван, — пальцы погружает в это грязное переплетение глубоких корней, старых шрамов, искалеченной кожи и уродливой зелени. Лука не брезгует, он его расчленяет. Изящные кисти блестят от сока, и хуже всего – на его действия есть реакция. Так он не соврал на счёт лилий. В близком контакте Иван пропитался их ядом насквозь. — Я пытался. Очень старался и конечно, не вылечился – но успешно искоренил. — Со мной тебе не придется. О, смотри, новый бутон. Иван тут же тянется за фруктовым ножом, и только потом понимает. — Дешёвый блеф. — Именно поэтому ты не смотришь? Смотреть не на что – после того вечера с Тиллом ни один цветок не уцелел. Они не могут быть не тому человеку. Ни у него, ни у Луки новые не растут.

***

За несколько месяцев репетиции не привязался, но стал замечать. Идеальная укладка только на выступлении, а по утрам его лёгкие волосы пушатся и плохо слушаются, Лука их собирает с лица назад. Долго на старинный манер разминается, никогда и никуда не спешит – ни в танце, ни с выводами, ни с партнёром. Это ведь он его выбрал, как теперь понимает Иван. Для странной цели, и весь план – выступление, затем побег, отдаляются все сильнее, обнажая неприятную суть. Лука никогда не собирался бежать. К физической слабости, к старым рубцам, потерянным чувствам – сколько лет тем порезам? – он давно приспособился. Даже в аду можно жить. Может, Луке становится легче, когда перед глазами ещё более убогий пример. Иван позволяет ему ворошить свою тайну, а вместе с ней – внутренности. Глаза светлые, но не теплые, руки тоже холодные, сизые пальцы, безжалостные, лежат на груди. Этих цветов никто не касался. Тилл пришел в ужас, кричал прекратить, а Иван резал и резал, все время кровило, он правил себя, где-то корни, где-то случайно задетая кожа. Нездоровые чувства, никому не нужные маленькие цветы. Свойство времени – затягивать раны. Тилл медленно отошёл, успокоился, их снова можно назвать друзьями, не заслуга Ивана. Тилл прямо сказал: Иван, тебе надо лечиться. По глазам ясно, про что говорит. Искренне заботится о его душевном благополучии. Его собственная болезнь прошла, не оставив шрамов. Тилл не обязан был его выбирать. Зато выбрал другой. Присмотрел, приценился, остался доволен – беру так, целиком. Дерево, разбитое молнией, сгоревшее изнутри. На дрова хотя бы сгодится, сердце Ивана – в печь, на растопку, Лука как деловитый хозяин ощупывает. Имущество редкое, ценное, мрачноватый парень под опись. Выкинутый за забор отслуживший хлам. А ведь танцевал с ним несколько месяцев. Этот человек в дорожном костюме – Иван видел как он собирается с мыслями, как пьет воду, потеет, руководит – он все ещё рядом с ним. С Иваном в одном вагоне, в смятой лёгкой рубашке, с рукой у него в груди. Ищет что-то в бездонной дыре, смеётся и говорит, что не надо лечить то, что не сломано. Иван думает зло: а может, сломано. А может, ты прав – я не хочу это лечить. Лука обещал, что с ним не придется. На остатки стеблей Иван не смотрит. Не так уж много их уцелело под кожей, ну откуда здесь взяться лилиям. От них только запах, Лука его старательно бальзамирует, завтра самое время похоронить. — Что ты сказал, от меня не отъебешься? Я никому никогда не навязываюсь, Иван, — Лука запахивает его рубашку, вытирает мокрые пальцы о белый платок и звонит в колокольчик. — Молодой человек, можно пересесть в свободный вагон? Иван знает, что за небольшую доплату можно. Лука попутчик, никто, чужой. — Не уходи. Иван хочет сказать: ты видел меня без одежды. Ты почти предложил. — Хорошо, — Лука словно заранее репетировал. — Тогда молодой человек, горячей воды. Иван ничего не понимает: — Зачем? Улыбка у Луки многобещающая: — Вымыть руки.

***

Воду скоро приносят. Хватает ума не спрашивать – почему в кабинке не вымоешь, зачем тебе кипяток в спальном вагоне? Ещё бы спросил, носит ли Лука с собой презервативы. У Ивана с собой есть, хотя он пару месяцев не рассчитывает на секс. Может быть, он неправильно понял? А что, если правильно? — Тилл прав. Я полное дерьмо в постели. Страшный ответ: ему не понравилось. Может, не сам секс, а кровавый стейк, который Иван устроил из своей груди после. — Меня не волнует, что думает Тилл. Лука редко снимает золотые украшения, но они в дороге, ворот расстегнут – кольцо и кафф с уха он заранее убрал и спрятал, а Иван только сейчас заметил. Как это будет: он избавит Луку от костюма, поищет где-нибудь в чемодане смазку, а в кармане – презерватив. Уложит на широкую полку. Прямо в поезде, прямо днём. Будет его ласкать – а это будут именно ласки. Чтобы его возбудить, этого человека с желтыми глазами. Он тоже мужчина и знает: ты любишь мужчин. Какая в сущности, разница. Лука хочет какую-то часть его, хочет достаточно, чтобы остаться. Иван ляжет сверху, Лука зачем-то это позволит. Они закончат и как раз прибудут на нужную станцию. Очень удобно. Иван понимает, что он завис. Рубашка под пальцами не поддается, он не может представить, как будет ласкать эту незнакомую грудь. Там тоже шрамы? Сколько лет тем сгинувшем не по нему цветам? Иван спрашивает: — Тебе раньше отвечали взаимностью? — Да. Стоит спросить: если да, то какого черта ты здесь, а не с тем, кто так сильно тебя любил? Но Ивану тоже отвечали взаимностью. Пусть об отношениях они не говорили – Иван не хотел ставить Тилла в неудобное положение. Все понятно у двух мужчин. Тилл добр с ним, всегда был, он простит его, когда встретится на свободе с Мизи. Иван спрашивает, потому что нужно спросить: — Что тебе нравится? – по Луке в последнюю очередь скажешь, что его интересует секс. — Можешь меня изнасиловать? Иван резко садится на лавке. Всю его скованность разбивает словно чугунной сковородой. — Зачем ты это сказал? — Чтобы ты не вел себя так, будто я тебя принуждаю. Иван, ты не баран на убой. Просто баран. Упрямый. — А ты меня можешь? — Ты разум с горя посеял? — Я так хочу. Иван вдруг думает – да, он хочет. Увидеть Луку по-настоящему злым. Дать ему себя взять, почувствовать что он с мужчиной, по-настоящему, на свету. Что мужчина – пусть даже это Лука – выбрал его, подмял – разрешил остаться неадекватным. Под ним и с собой. Что-то подсказывает, что Иван может хоть кровавый перформанс устроить из своего тела. Клетка-ребра, остатки зелёной жижи, фруктовый нож торчит в середине груди, как черенок перезрелого яблока. Если он Луке такой нравится, может забирать хоть целиком. Стоять в вагоне неудобно, качает, но Лука кивает ему: пропусти. Кипяток на столе медленно остывает. Лука протискивается мимо него к двери. Мелкие пряди выбились, белая рубашка слегка помята, разворачивается лицом к нему, и... Иван думает: он выйдет и не вернётся. Лука запирает двери. Расстояние между ними – всего ничего, Лука холодно наблюдает, как Иван занимает всю полку один. — Я бы прижал тебя мордой к земле и ты бы благодарил, что я тебя смазал. Тебя когда-нибудь грубо имели, Иван? Мне бы ты это позволил. Я бы заставил принять меня целиком, даже если к окнам прилипнет вся станция. Слова, сказанные спокойно. Жаром отдают не они. Лука говорит как тот, кто представлял раз за разом. Планировал. Иван встаёт – расстояние шаг – сам прижимает его к двери. В груди, как на высоте, обрывается. Лука откликается, подставляет губы, это их первый голодный раз. Иван, допущенный до святого, расталкивает своим языком, жадно пробует и не может утолить этот голод. Ничего не было минуту назад. Холостой выстрел в голову, Лука отвечает так, что лишь теперь ясно, насколько он до этого притворялся. Дашь ему только лизнуть – он до крови прокусит. И кусает, и лижет, а когда отстраняется, зубы красные, как у ласки. То, что осталось от цветов, реагирует на его близость. Кожа под черной рубашкой липкая от подобия смазки. И у Луки, ткань вся промокла. То же самое и внизу. У Ивана темнеет в глазах, когда он понимает, что держит в руках его задницу. Плотную, какая и может быть у танцора. Они стоят лицом к лицу, как он того и желал. Сейчас он будет его брать. Прямо у этой железной двери, пусть на грохот сбегутся хоть все почтенные путешественники во главе с начальником поезда, багажным лакеем и проводником. — Я могу?.. Шея у Луки в бисеринках пота, он просто кивает. Иван расстёгивает его бежевые брюки чуть дрогнувшей рукой. Стояк, и не то, что стояк – как Лука это терпит. Кожа такая нежная, что её натирает до красноты даже шелковое белье. Член туго ложится в ладонь, Лука негромко вздыхает. Иван двигает пальцами в известном темпе и понимает: этот член стоит из-за него. Он раздевает Луку. Точнее, тот сам торопливо расстёгивает оставшиеся пуговицы и бесстыдно толкается в его кулак. Не похоже, что у него самого много опыта. Грудь покрыта сетью плохо заживших шрамов – у Луки их даже больше, чем у него. Ни единого росточка за годы не уцелело, но из пор и припухлых красноватых рубцов сочится сок. Горький, чужой, придназначенный тому или той, чье имя Иван не знает. Собирает эти густеющие на воздухе капли ртом, так что Лука стонет. А голос сладкий. — Я въебу тебя в эту дверь. Ты на это напрашиваешься? — А ты сделаешь, если да? Глаза золотые, светятся предвкушением. Иван смотрит и смотрит – это Лука, это все тот же Лука, незнакомец, партнёр с репетиций – и второй рукой расстёгивает собственные штаны. Не снимает, отпихивает белье и просто вынимает изнывающий член. Где-то здесь в мелким кармане презерватив, раскатать – не то, чтобы он много тренировался. Лука ноги расставил так, будто уже приглашает, Иван пальцами проверяет – он растянут. Трахнул себя игрушкой или рукой где-то среди сборов в дорогу, а потом, как ни в чем не бывало, надел белье и бежевый летний костюм. Иван стаскивает его брюки и кидает в направлении лавки. Не так сильно помнутся, пока лежат. И натягивает. Туго идёт, такую узкую задницу член грозит разорвать пополам. Лука успешно изображает, что его насилуют, выгибает лебединую шею, Иван борется, чтобы не оставить не ней засос. Приподнимает его бедро и толкается, грубо – надо было достать смазку из чемодана, но все же не рвет. Это лучше, чем он себе представлял. Иван никогда не представлял, как будет им обладать. Как это тело, которое Лука за месяцы тренировок привык ему вверять, может таять. Какой у него неожиданно низкий голос, когда ему хорошо. Мелкие промокшие кудряшки на шее, Иван ласково отодвигает их в сторону. И целует. Пробует его там. Грудь к груди, шрам к шраму. Иван заполняет его, не оставляя пустот в себе. Не было у Луки из-за него цветов. Белые лилии – сильные чувства, окрашенные трауром. Иван не имеет право спросить. Его собственные красные анемоны, что больше не выросли. Не те темы, на которые хочется говорить. Их тела переплетены, солнечный день, Иван забыл, как разжимается хватка обьятий. — Ты остаёшься? Останешься? Глаза в глаза. То, что они с Лукой делают – это выбор. — Как решит мой партнёр.