На колени, котёнок

Вечер. Поздний вечер, на который он уже безнадёжно опоздал. За окнами чёрного шикарного авто то и дело медленно проплывают расплывчатые цветастые полосы бесчисленных витрин центра Токио. Он обещал быть дома к восьми, однако, часовая стрелка на циферблате его тяжёлых часов уже давно перевалила за десять. Каждая минута опоздания саднит где-то под рёбрами тупой, ноющей досадой. Как же он ненавидит опаздывать. А опаздывать к своему обожаемому котёнку, такому нежному и абсолютно прекрасному созданию, ненавидит в сотни раз сильнее. Его маленький-маленький ангелок, который каждый свободный вечер так нетерпеливо ждёт его к ужину, почти каждый третий раз остаётся совсем один. И как итог, вместо красиво сервированного стола одиноко сидит за кухонным островом, а вместо вкусного ужина залипает в телефоне, выбирая из тарелки лишь зелень или вовсе отказываясь от еды. Проводя остаток вечера без Сукуны. Из-за Сукуны. Из-за его проклятой, всепоглощающей работы, что все соки из мужчины выжимает. Даже обидно как-то. Ведь являясь абсолютным криминальным авторитетом в собственной стране и держа в кулаке политиков, судей и целые отрасли теневого бизнеса, он всё равно не может распоряжаться собственной жизнью так, как захочет, не может распоряжаться временем. Чёрт, иногда он ненавидит всё это слишком сильно. Он в очередной раз бросает тяжёлый, усталый взгляд за окно автомобиля, сидя на просторном заднем сидении, обитом дорогой матовой кожей. Его пальцы нервно постукивают по колену, а в висках пульсирует глухое раздражение. Он мысленно проклинает своего водителя, совершенно беспомощного перед бурлящей рекой машин, за то, что тот не может, блять, просто взлететь и избежать всех этих пробок, доставив его прямо к порогу дома, где его так сильно, так преданно ждут. Происходящее вновь заставляет задуматься о покупке личного вертолёта, но снова и снова его останавливает твёрдая убеждённость в том, что тогда Мегуми наверняка с ума от беспокойства сойдёт. В кармане идеально скроенных тёмных брюк вибрирует телефон. Сукуна тут же достаёт его и заглядывает в экран, что сразу подсвечивает в полумраке салона его резкие черты лица. Губы кусает, едва сдерживая довольную ухмылку. Любовь всей жизни: «Ну и где ты?» Ох, котёнок… Знал бы он, как сильно Сукуна соскучился. Как сильно хочет пристрелить каждого никчёмного водителя, что сидят в машинах впереди, перекрывая дорогу и не позволяя ему вернуться в срок. Его останавливает лишь рациональное понимание, что таким образом он только добавит себе ещё несколько часов к пути, вызвав ненужную суматоху и окончательно заблокировав выезд на шоссе грудой окровавленного металла.

Сукуна:

«Ещё совсем немного, детка. Пробки.»

Ответ приходит мгновенно. Любовь всей жизни: «Сколько?»

Сукуна:

«Может, минут двадцать.»

Любовь всей жизни: «И это по-твоему ответ?» Сукуна медленно выдыхает. Ох, как же этот требовательный и капризный тон сладок для него.

Сукуна:

«Уложусь в пятнадцать.»

Любовь всей жизни: «Уже лучше.» Мужчина всё же улыбается. Ведёт головой, с наслаждением разминая шею, и машет своему подчинённому за рулём, приказывая съезжать на обочину. К чёрту правила. К чёрту дорожную этику. Любовь всей жизни: «Через пятнадцать минут я буду ждать на пороге, и если тебя там не будет, в кровать можешь не приходить.» Боже, что за маленькая сучка. Такой по-очаровательному строгий. Такой нетерпеливый. Его избалованный, превосходный золотой мальчик, абсолютная драгоценность. Сукуна даже сквозь этот невзрачный, сухой текст на экране может без малейшего труда определить, о чём именно Мегуми его предупреждает.

Сукуна:

«Твоё игривое настроение ничем не спугнуть, котёнок.»

Любовь всей жизни: «Кто сказал, что я игривый? Я абсолютно серьёзен.»

Сукуна:

«Обычно твоя сучья сторона подключается крайне редко. Ждёшь чего-то конкретного? Скажи мне. Может, мне стоит подготовиться?»

Сукуна кладёт широкую, тяжёлую ладонь на своё бедро и ненавязчиво ведёт чуть выше, туда, где ткань брюк натягивается под его пальцами. Поправляет дёрнувшийся член и сглатывает предвкушающий стон. Он обожает это. Эти их небольшие игры. Любовь всей жизни: «Не думал, что ты настолько стар, что для подобного тебе требуется подготовка.» Боже, как же хочется наказать этот дерзкий рот, пусть даже сейчас он говорит сквозь текст.

Сукуна:

«Не будь так строг со мной.»

Любовь всей жизни: «Я надеюсь лишь на твою строгость.» Мужчина сглатывает и нервно облизывает пересохшие губы. К чёрту всё.

Сукуна:

«Десять минут, малыш. Надеюсь, твоя милая задница готова.»

~ Нарушить несколько правил — абсолютный пустяк, сущая мелочь, по сравнению с немилостью прекрасных зелёных глаз. Сукуна привык видеть в них лишь глубокое, трепетное обожание, и так оно и должно, блять, остаться. Поэтому спустя обещанные десять минут чёрный автомобиль мягко, почти беззвучно останавливается перед небольшой, вымощенной диким камнем дорожкой, чуть в стороне от которой располагалось несколько искусственных прудиков для рыб, украшенных зеленью и галькой. Дорога изящной лентой ведёт к главному входу загородного коттеджа, впечатляющего своим сдержанным богатством и выполненного в японском стиле. Дом утопает в полном уединении среди вековых сосен, а позади него в лунном свете виднеется поблёскивающая гладь широкого озера. Сукуна спешно, не дожидаясь, пока водитель откроет ему дверь, выскальзывает из салона, чувствуя уже, что вновь начинает опаздывать. Преодолевает расстояние до массивной главной двери в рекордные сроки и дёргает за ручку. Не запертая, та послушно отворяется, позволяя наконец увидеть того, ради кого он так спешил. Мегуми стоит всего в нескольких шагах от входа и сердито прожигает мужчину колючим взглядом. Медленно убирает сложенные на груди руки, поднимает одну и показательно стучит пальцем по пустому запястью. Жест красноречивее любых слов. Сукуна же мало уделяет внимания чужому наигранному недовольству, лишь коротко рыкает в ответ будто какой-то дикий, загнанный желанием зверь, полностью сражённый внешним видом парня. Ведь тот сейчас так соблазнителен, что, блять, дыхание перехватывает и сдавливает горло невидимой удавкой. Свободная чёрная футболка, подстать растрёпанным в своём привычном беспорядке тёмным волосам, заканчивается на аппетитных бёдрах. Она едва прикрывает края таких же чёрных, облегающих боксеров, позволяя увидеть светлую, почти сияющую полоску прелестной кожи на великолепных, точёных ногах. Всего сантиметров десять, не больше. Потому что дальше эти ноги скрыты высокими, мать их, плотными чулками. Тоже чёрными. Дьявол. И нужно признать, что эти чёртовы куски ткани успешно справляются со своей задачей, а именно: сводят Сукуну с ума в два счёта. Они в совершенстве подчёркивают сексуальные, плавные линии ровных ног, пока толстая резинка на бёдрах так вызывающе стискивает упругую плоть, позволяя появиться красивым и таким манящим ямкам на коже. Таким, чёрт возьми, притягательным, что Сукуне тут же хочется сжать аппетитные ножки вместе и просунуть между ними свой член. Член, что твердеет в одно мгновение, наполняя низ живота горячей, пульсирующей тяжестью. С трудом, с почти физическим усилием отрывая взгляд от этих сладких бёдер, мужчина вновь поднимает глаза к необычайно прекрасному, пусть и нахмуренному лицу. — Я ждал почти две лишних минуты, — голос Мегуми звучит сухо, но в самой его глубине уже слышна затаённая дрожь нетерпения. — Ох, так ты дал мне поблажку? — Сукуна растягивает губы в медленной немного самодовольной усмешке. — Как же сильно тебе неймётся? Мегуми лишь губы сжимает в тонкую, упрямую линию. Неймётся. Ещё как. Даже его вечное, выкованное годами в суровой подиумной индустрии упрямство сегодня будто на второй план ушло, потому что обычно все его предупреждения всегда имели некую силу и вес, а просто так разбрасываться пустыми словами парень терпеть не мог. Но всё же сегодня он не отошёл от двери в установленное время, будто ноги наотрез отказывались двигаться, предательски заставляя его сдаться собственным желаниям. — Ну, очевидно, сильно, — просто соглашается он, явно не собираясь делать шаг первым. Сукуна только улыбается голодно, почти безумно, и, забывая разуться даже, просто идёт навстречу, на ходу сбрасывая с плеч тёмный, всё ещё хранящий запах городской духоты, пиджак, бросая его куда-то в ноги. Маленький дьяволёнок же (потому что ангелом его назвать теперь язык никак не повернётся) медленно, почти лениво задирает голову по мере его приближения. Он внимательно смотрит снизу вверх, и даже небольшой порог, приподнимающий его на пятнадцать сантиметров, не помогает сильно сократить их разницу. Сукуне также хорошо видно, как в полумраке прихожей зелёные глаза ярко сверкать начинают. И это завораживает. — Ну, что ж, вот я и здесь, малыш, — его голос снижается до опасного, бархатного шёпота. — Ты ждал так преданно. Весь изголодался и извёлся… Стоит ли мне наградить тебя за это? Сукуна не спешит переступать порог, намеренно оставляя Мегуми эти жалкие крохи, позволяющие тому казаться чуть выше рядом с ним. Он медленно поднимает руку и касается великолепного в своей холодности лица. Ну ничего, совсем скоро он заставит эти щёки пылать, а эти надменные зелёные глаза налиться слезами наслаждения. Ох, им двоим будет очень, очень хорошо. Тыльной стороной ладони он легко, почти невесомо проводит по острой скуле, затем скользит вдоль линии челюсти, ласкает под подбородком, в то время как вторую руку опускает на привлекательную, тонкую талию, чуть приподнимая и сминая ткань свободной футболки, пока сладко сжимает и пальцами на кожу давит. — Такой красивый… — тянет совсем низко. — Мой котёнок. Ну же, помурлыкай для меня. Для своего вернувшегося хозяина. Выгнутую шею гладит, такую беззащитно открытую, опуская ладонь, едва ли не оборачивая её вокруг. Из-за этой небольшой детали парень в его руках, как и всегда, кажется до неприличия хрупким, будто всего одно неверное движение — и сломаешь. Но будь это и вправду так, Мегуми бы здесь не стоял. Его ангел далеко не невинная жертва. Отнюдь. Он — тот, кто позволяет. Он — тот, кто лишь показывает те свои стороны, которые сам хочет показать, которым требуется выход. И если сейчас ему необходимо дать волю своей до дрожи трепетной покорности, то Сукуна с радостью поможет выпустить её. Мегуми шумно выдыхает носом, всё ещё прямо в чужие глаза смотря, пока в его груди, где-то глубоко под рёбрами, всё сворачивается в тугой предвкушающий узел. Он ждёт… Ждёт, когда Сукуна дёрнет за этот свой внутренний рычаг, уже мечтая увидеть момент перехода от любящего мужчины к безжалостному хозяину. И этот миг так близок, что, кажется, воздух между ними уже искрит, заметно густея. Мегуми хочет сдаться, так сильно хочет. Рядом с Сукуной он без лишних слов готов сломаться, рассыпаться на тысячи осколков, пусть только прикажет, ведь точно знает, что его соберут и позаботятся после. Сукуна для него — именно тот человек, с которым ему всегда будет комфортнее и безопаснее всего выпустить наружу свои самые тёмные и потаённые желания. Мужчина будто его чувствует и знает иногда даже раньше самого Мегуми, когда ему нужен покой и нежность, а когда ласка и внимание, когда нужна горячая, всепоглощающая страсть, а когда грубость, боль и, может, немного унижения. Парень всегда был слишком контрастен, словно соткан из противоречий, и это именно то, что так легко подметил в нём Сукуна ещё с самого начала. — Давай, мой сладкий… — подталкивает, голосом направляет. — Покажи, какие приятные звуки ты можешь издавать. Расскажи, как сильно ты тосковал. Как сильно твоя идеальная, тугая задница жаждала встретить меня прямо на этом чёртовом пороге. Сердце Мегуми пропускает удар, а затем срывается в галоп. Он заводится с пол-оборота от этого до безумия соблазнительного, хриплого голоса, даже не замечая, как всё недавнее недовольство и показная сердитость в момент стираются из головы, когда чужое горячее дыхание его щёку опаляет, а ладонь на шее начинает медленно, неумолимо сжиматься. Он мычит, так сладко и протяжно, заставляя собственное горло дрожать от томного, будто призывающего воя. — Ох, ещё. Говори со мной… — наклоняется и касается губами нежной кожи под ухом. — Разве я не прав? — Прав, — выдыхает Мегуми сдавленно и хмурится от нарастающего давления. Сукуна резко выпрямляется. Его лицо в долю секунды преображается. Красные глаза наливаются опасным огнём, а черты заостряются, становясь пугающе жёсткими. Он грубо перехватывает красивое лицо под челюстью, с силой сжимая и удерживая. — Ну же, детка. Больше почтения, — голос стремительно теряет былую мягкость, превращаясь на момент в сплошную сталь. Мужчина смотрит сверху вниз и едва улыбается, так снисходительно и абсолютно холодно, всем своим видом подавляя. Использует сейчас всю мощь своего тела лишь для устрашения, давая Мегуми во всей красе ощутить и распробовать их разницу. В силе. В размерах. Во власти. Поднимает вторую ладонь и звонко по щеке бьёт. Хлёстко, с болью, позволяя ощутить последующее жжение на нежной коже, что тут же жаром разливается. — Я жду. — Да, да… — начинает Мегуми заново, едва дыша и глаз всё ещё не отводя. — Ты прав… хозяин. — Уже лучше, — кивает Сукуна одобрительно и проводит большим пальцем по пылающему следу от удара, успокаивая и лаская. — Что ж, а теперь, будь хорошим и открой для меня свой красивый ротик. У Мегуми губы вмиг пересохли от частого, рваного дыхания, но он послушно размыкает их, пока несмело ладони на чужой пояс опускает. Стискивает широкий ремень, отчаянно пытаясь заземлиться, удержаться в реальности, пока по спине бегают колючие мурашки, а член под бельём болезненно наливается, оттягивая тёмную ткань, грозясь с каждой последующей секундой ещё сильнее её выступившей смазкой пропитать. — Умница, — Сукуна опускает большой палец на приоткрытые, манящие губы. Трёт их, надавливает, сминая упругую, нежную плоть, по которой так и хочется языком провести, смочить собственной слюной, зацеловать до припухлости, а потом шлёпнуть членом пару раз, прежде чем внутрь протолкнуть. — Всегда такой чудесный и послушный ротик. Я хочу, чтобы он таким и оставался. Произноси лишь правильные слова, котёнок, и я буду рад вознаградить тебя. — Да. Хозяин. Сукуна лишь улыбается довольно. Да, всё верно. Послушная сука — всегда довольная сука. Ох, этот маленький дьяволёнок ещё получит своё лакомство. Сполна. Пальцем сильнее на приоткрытые губы давит, оттягивает, по ровным красивым зубам проводит, острые клыки задевает, и на мгновение зависает, залюбовавшись. Ох, настоящий дикий котик, породистый и своенравный, что не прочь иногда послушно помурлыкать по указке. Чудесный. И вот, наконец, внутрь проваливается, по горячему языку скользит, всё глубже продвигается, ещё, ещё. Лаская влажную, трепещущую поверхность, давит у самого корня, но дальше толкнуться уже не может. Сукуна наблюдает, затаив дыхание, как мягкие губы аккуратно его палец вокруг обхватывают, запирая в горячей полости, лаская и вдоль всей длины языком двигая. — Какой игривый, жаркий ротик, — выдыхает он, чувствуя, как в паху тяжелеет. — Так хочу попробовать его на вкус. Но сперва, малыш… Расстегни мои штаны и достань мой член, — голос Сукуны звучит как приказ, окутанный такой интимной хрипотцой, что у Мегуми по позвоночнику прокатывается горячая волна дрожи. Парень дышит носом и чужой палец сосредоточенно сосёт. Такой крупный, такой жёсткий, с грубой подушечкой, что то и дело с силой на корень языка нажимает, но давиться пока не приходится — не та глубина. Он смотрит снизу вверх и не может отвести глаз от заворожённого лица перед собой, пока послушно расстёгивает тяжёлый, позвякивающий металлической пряжкой ремень на брюках мужчины. Пуговицу из петли тянет и молнию с тихим, многообещающим треском вниз ведёт. Он чувствует, как чужая плоть под тканью уже подёргивается, набухает и стремительно увеличивается в своих пугающих размерах. Торопливая ладонь под резинку белья тут же ныряет и, обхватив пулувозбуждённый член, наружу тянет. Такой тяжёлый. Такой горячий, что вот-вот густой, прозрачной смазкой потечёт. Второй рукой Мегуми крупные яйца подцепляет и тоже вынимает, бережно опуская их поверх ткани белья, чуть сжимая и пальцами поглаживая. Хочет их тяжесть на своём лице ощутить. Господи, боже… Его зад в этот самый момент непроизвольно поджимается, а дырочка начинает голодно пульсировать, отчаянно желая наполненной до самого предела оказаться. Слюны во рту резко прибавляется, и даже Сукуна это легко подмечает. — Да, хороший мальчик, — шепчет он и вдруг резко давит пальцем на нижние зубы, раскрывая податливый рот шире, заставляя парня судорожно ахнуть. — Смотри, как слюнки текут, а всего лишь стоило мой член потрогать. Голодная, жадная сука… Скажи, что ты чувствуешь прямо сейчас, пока мой хер своей маленькой ладошкой греешь, а, малыш? Мегуми ждёт, пока Сукуна его рот освободит, но сглатывать набежавшую, вязкую слюну не спешит. Вместо этого он медленно, показательно губы облизывает, розовым языком по припухшей плоти проскальзывая, оставляя влажный, блестящий след, и только после этого отвечает: — Твой горячий член… — вдыхает резко. — В моей руке он таким тяжёлым кажется… И я знаю, что могу сделать его ещё тяжелее, если продолжу гладить вот так. — Как же ты прав, милый, — голос Сукуны вибрирует от с трудом сдерживаемого наслаждения. — Я ведь не кончал с самого утра, когда твою сладкую попку имел. Когда заполнял собой твою сонную, изнеженную дырочку. Скажи, она ещё помнит меня? — Она всё ещё полна тобой… хозяин. Сукуна едва ли глаза не закатывает, пока жмурится довольно, впуская в себя смысл этих слов. Он наполнил Мегуми прямо перед выходом, так глубоко и обильно, оставив в нём горячее, вязкое напоминание о себе, и велел дождаться его. Но очевидно, не настаивал, просто играя и оставляя парня самого решать, захочет ли тот весь свой выходной со спермой Сукуны в своей заднице провести. И слышать сейчас подобное… сладко до одури, блять. Он тянет ладонь с узкой талии ниже, за спину. Между упругих ягодиц пальцами давит, тут же, под тонким бельём, чувствуя основание небольшой пробки. Ох, дьявол!.. Его член в один миг окончательно твердеет, вытягиваясь пугающей длиной в чужой тёплой ладони. — Боже, ты заставляешь меня изнемогать, котёнок, — почти рычит, низко и утробно. Теперь его опоздание кажется ему ещё более неправильным, и вина за задержку ещё большим грузом на широкие плечи давит. Его ангелок ждал его весь грёбаный день. Каждое движение, каждый вздох юного, прекрасного тела напоминали ему о Сукуне, не позволяли забыть… Господи… Какой же он мудак. Он побалует Мегуми сполна. Он даст ему всё. Всего себя преподнесёт, а после к его ногам упадёт и занежит своего мальчика до боли, до исступления. Таков теперь план. Он цепляет пальцами твёрдый край пробки сквозь натянутую ткань. Дразнит. Чуть надавливает, заставляя тёмный силикон глубже в тугую, горячую задницу проникать. Нажимает сильнее, пока сам воздухом давится, едва ли на мучительные, гортанные стоны не срываясь, когда смотрит на чужие тут же поджавшиеся губы и заблестевшие в момент от влаги глаза. Эти волшебные, абсолютно неземные, изумрудные глаза, что такими густыми, совершенно прекрасными длинными ресницами обрамлены. Ему хочется всё это лицо перед собой расцеловать, каждую его чёрточку. Хочется нагнуться, впиться в побелевшие от давления губы, расслабить их своим ртом, вылизать и сделать ещё более пухлыми и алыми своими неистовыми ласками. — Моя сперма весь день грелась в твоей дырочке, малыш, — голос Сукуны обволакивает, сочится тягучим, порочным любопытством. — Ты всё ещё чувствуешь её? Где она? Глубоко в твоём животе, или вот-вот пролиться готова, стоит мне только вот это вынуть? С этими словами он тянет пробку наружу. Тянет настойчиво, мучительно медленно, заставляя тугую, разгорячённую дырочку растягиваться вокруг широких краёв тёмного силикона. Раскрывает её, такую нежную и трепещущую, и тут же игрушку обратно внутрь отпускает, позволяя той с влажным, пошлым звуком втянуться на прежнее место, тем самым вырывая из парня приглушенные мычания. — Где ты её чувствуешь? — Она внизу… — выдыхает еле-еле, из последних сил стараясь глаза не закрывать. Чувствует, как собственный член болезненно трётся о трусы и как задница начинает пульсировать вокруг основания пробки в разы сильнее, чем раньше. Потому что теперь, подвигав игрушкой, Сукуна безжалостно напомнил его привыкшей за целый день к наполненности заднице, что вообще-то внутри неё всё это время была, блять, тупая, бездушная пробка. Мегуми всунул её, едва Сукуна утром из спальни вышел, и потом почти весь день на неё внимания старался не обращать, чувствуя лишь сладкое давление внизу. Но сейчас… Её небольшая толщина только, чёрт возьми, дразнит, заставляя изнывать, течь и скулить по настоящему здоровому члену. По тому самому, что он в руке держит, едва ли теперь в силах пальцами обхватить. — Ох, теперь ты её и правда чувствуешь, верно? — в голосе мужчины звучит нескрываемое, садистское удовольствие. — Но мы точно не хотим пачкать твою красивую одежду прямо сейчас, детка. Твоей заднице придётся немного подождать. Сукуна убирает дразнящую руку, ощутимо шлёпнув парня напоследок прямо между круглых, аппетитных ягодиц. Вместо этого он обхватывает такое нуждающееся, запрокинутое к нему лицо обеими ладонями и чуть склоняется. Впитывает малейшую дрожь ресниц, любое мимолётное изменение в выражении изумрудных глаз. Он хочет быть в курсе каждой секунды происходящего, знать, что именно чувствует Мегуми в тот или иной момент. Хотя, казалось бы, он уже знает его наизусть и может без проблем назвать любую эмоцию на любое своё действие, даже не глядя на парня. Но это не значит, что ему не хочется видеть эти реакции так же сильно, так же исступлённо, как и во все первые разы. — Вставай на колени, милый, и открывай свой умелый рот для меня, — приказывает он тихо, почти интимно, ласково оглаживая большими пальцами острые скулы. Отпускает парня и делает небольшой шаг назад, давая необходимое пространство. Но не может удержаться и сразу же пальцы в тёмные волосы зарывает, стоит только Мегуми послушно на пол обвалиться. — Ох, мой ангел, такой нуждающийся, — хмыкает довольно, про себя отмечая, что парень наверняка колени ушиб, раз с таким рвением вниз рухнул. — Такой красивый, — ласкает растрёпанные волосы, на вид вечно колючие и жёсткие, но на ощупь всегда мягкие и податливые. Бережно уводит пряди со лба, открывая его лицо, и гладит, не в силах остановиться. Блять… Разве возможно к нему не прикасаться? — Такой прекрасный передо мной. Стоя на коленях, ты выглядишь просто божественно, мой ангел. Хороший, хороший мальчик. Сукуна кусает губы, чувствуя, как в груди разливается горячая, собственническая волна. Охуенно. Это просто охуенно. Самое лучшее и горячее зрелище, блять. Мегуми держит свои изящные ладони на его бёдрах, всё ещё обтянутых тканью тёмных брюк, тонкими пальцами сжимает складки и смотрит снизу вверх с голодным, неприкрытым вожделением. Но смотрит теперь не на Сукуну. Смотрит лишь на его член. На пугающе огромную плоть, по которой уже вьются влажные, блестящие подтёки смазки, точно повторяя изгибы толстых, набухших вен на нижней стороне. Мегуми явно заворожён. Как и Сукуна, если честно. Только оба они впитывают совершенно разные картины и с ума сходят тоже по-разному. — Вот оно. Вот оно, малыш. Твоё место. Прямо у меня под членом. Оно подходит тебе так, чёрт возьми, идеально, — дышит сбито и тяжело, пока красные глаза горят самой грязной похотью. Свободной рукой перехватывает свой член под самой головкой, едва сжимая и шумно, сквозь зубы выдыхая. Направляет к послушно раскрытому рту. К раскрытому и приглашающему. Ждущему. — Шире, котёнок. Открывай. Ещё. Вот так. Умница. Сукуна улыбается, на этот раз почти нежно, и аккуратно, едва касаясь, проводит мокрым, сочащимся кончиком по сладким губам. Ведёт по нижней, по верхней, пачкая густой, прозрачной смазкой. — Вот так, да… Медленно, — поддевает губы головкой, трётся о ровные, твёрдые зубы, о нежные дёсны. Не моргает. — Охуенно, детка… Теперь высуни язык. Да. Ещё… Мегуми, блять, плакать хочет. Он чувствует себя таким принадлежащим, таким абсолютно пустым и одновременно переполненным. В нём не осталось ничего, кроме желания. Первобытного, пульсирующего желания. Он хочет подчиняться, хочет быть использованным, хочет стать простым инструментом для чужого наслаждения. И то, как Сукуна метит его рот прямо сейчас, заставляет его член дрожать, а яйца поджиматься в сладкой судороге. Да, блять. Ещё! Когда Сукуна опускает наконец толстую головку на его подставленный язык, Мегуми не может громкий стон сдержать. Солёный, терпкий, чистый мужской вкус взрывается во рту и стремительно, до самого горла наполняет его собой. Тяжесть на языке абсолютная, именно та, которая нужна, которая необходима. Он хочет податься вперёд, взять больше, насадиться до отказа, до хрипа. Он умолять готов и хныкать, как последняя, жалкая шлюха, лишь бы ему позволили. Брови на лице страдальчески заламываются, а глаза начинают сыпать искрами. Он, блять, нуждается! Он весь день ждал! — Да, да, я вижу, котёнок. Мой послушный, мой хороший котёнок. Сукуна, чёрт возьми, готов залить этот чудесный, распахнутый рот своей спермой в любой момент, чувствуя, как его яйца поднимаются, тяжелеют и напрягаются от одного лишь вида этой покорности. От этого влажного блеска в зелёных глазах, от этой безмолвной, отчаянной мольбы. На самом деле кончить от этого он и впрямь мог бы, если бы немного расслабился и позволил Мегуми вот так, без движения, ещё немного постоять… Но кем он тогда будет, если не даст парню того, чего тот так откровенно, так унизительно одними лишь своими невозможными глазами вымаливает? — Ты ждал так долго, был дома и преданно хранил мою сперму, лишь бы меня порадовать. Ах, ты и правда заслуживаешь награды, верно, мой маленький? Он не перестаёт головкой по языку водить, ласкает упругую, податливую плоть чувствительной уздечкой, трёт её, двигает вверх и вниз в размеренном, дразнящем ритме. Поднимает и ощутимо шлёпает, упиваясь грязными, пошлыми звуками. Чуть вперёд подаётся, проскальзывает за зубы, надавливает у самого корня, заставляя зелёные глаза сильнее слезами наливаться. — Да, блять… Просто чудо. Сомкни губы, милый. Обхвати меня. Да, вот так… Мегуми послушный. Он делает всё, что ему велят, и ждёт столько, сколько велят. Он правда молодец. Правда хороший. Парень вновь стонет, в этот раз приглушённо, слегка вибрируя вокруг обхваченной губами толстой длины. Да, наконец-то, чёрт возьми. Губы растягиваются до сладкой, почти болезненной наполненности. Слюна обильно рот заполняет, точно как и пульсирующий, горячий член внутри. — Вот оно. Да. У тебя во рту так мокро, милый, так горячо, ты способен на такие чудесные вещи, когда держишь мой член внутри. Соси меня, малыш, давай. Покажи мне, как ты умеешь стараться. Сукуна подбадривает его, тихо и интимно, и легко, почти ласково хлопает парня по щеке, давая наконец своё добро, позволяя Мегуми взять дело в свои руки. Ну, или же в свой рот. Мужчина, если честно, будет рад всему, что бы тот ни дал. Мычит довольно, низко и гортанно, когда парень тут же, не теряя ни секунды, принимается засасывать его глубже, так жадно, умело и самозабвенно. Мегуми глаза закрывает и продолжает за чужие брюки пальцами цепляться, за единственную доступную опору. Боже, вот оно, вот оно. Он с жадностью подаётся вперёд, сильнее сжимая собственные бёдра и елозя задницей на пятках, лихорадочно двигая чёртову пробку внутри себя. Сходя с ума от происходящего. Чужой член полностью его рот заполняет. Такой толстый, такой сочный. Он старательно языком двигает, водит по вздутой уздечке, лижет, лижет, высасывает из крупной, сочащейся уретры каждую каплю. Глотает с жадностью, никак насытиться не может. Он усердно двигает головой, но в его рот, как бы он ни старался, помещается лишь треть от всей длины. Чужие пальцы в его волосах всё так же путаются, но не давят, не принуждают, а лишь подталкивают и поощряют, точно как и грубые, сбитые стоны, доносящиеся откуда-то сверху. Мегуми носом дышит и давится, позволяя головке удариться о заднюю стенку глотки. Давится и стонет. Ему слишком сильно нравится это чувство, и он хочет испытывать его, блять, непрерывно. Смотрит вверх, пуская первую, обжигающую слезу, и умоляет безмолвно. — Ты так восхитителен, малыш. Ты делаешь всё абсолютно правильно для меня, — голос Сукуны едва ли поддаётся контролю, срываясь в хриплый, вибрирующий шёпот. Он стирает большим пальцем солёную дорожку с растянутой, пылающей щеки. Как же сильно он хочет спустить в этот очаровательный, умелый рот… Дьявол… Но вместо этого он крепко обхватывает свой член у основания и медленно, с мучительной неспешностью вытягивает его наружу, с замиранием наблюдая, как его длина скользит между полных, покрасневших губ. Оба стонут в унисон, когда член выходит изо рта, густую слюну за собой вытягивая. — Ох, блять… Да… — Сукуна тут же эти нити на подставленные губы возвращает, размазывает головкой и шлёпает звонко. — Грязная, грязная сучка. Мегуми сразу языком тянется, слизывая собственную слюну. Громко сглатывает и вновь рот приглашающе раскрывает, готовый принять всё что угодно. — Боже, да ты как щеночек, — лёгкий смешок не сдерживает. — Такой преданный. Хочешь мой член, верно? Хочешь взять его глубже? Чтобы я в твою глотку вошёл. Чтобы прямо вот тут, — он сжимает ладонью вытянутую, беззащитную шею парня и ведёт по ней вверх и вниз, обозначая путь, — двигался, верно? Давай, детка, я хочу услышать, чего ты хочешь. Мегуми кивает, не в силах оторвать взгляд от того, как Сукуна по своему члену медленно рукой двигает, растирая его блестящую слюну по нежной, чувствительной коже всей длины. — Я хочу… Я хочу твой член… — говорит с придыханием, с трудом заставляя себя оторвать взгляд от этого чарующего зрелища. — Хочу чувствовать его глубоко внутри себя. Хочу задохнуться на нём, пока он будет глубоко в моей глотке двигаться. — У-ух, неплохо, — Сукуна шумно воздух втягивает и улыбается с предвкушением. — Я бы тоже этого хотел. Хотел бы трахнуть твоё красивое лицо и заставить тебя рыдать и издавать все эти грязные, мокрые звуки, когда я буду двигаться внутри. Это всегда звучит до одурения возбуждающе… Мегуми лишь сдавленно скулит в ответ, едва только представив всё то, о чём сейчас говорит Сукуна. Да, да, да. Да, он хочет этого. Всего. Пусть этот член трахнет его лицо без жалости, пусть заставит захлёбываться слюнями, соплями и слезами. Пусть заставит Мегуми кончить прямо в свои трусы, просто запечатав ему рот, положив в него этот огромный, пульсирующий член и одновременно заткнув ему нос. Блять, насколько он может быть развратным? А точнее, насколько развратным может сделать его Сукуна? Даже за долгие три года их отношений они так и не выяснили этого до конца. Будто ни один, ни другой этих границ и не имели вовсе. Сукуна прижимает налившийся, истекающий смазкой ствол к своему животу, удерживая под самой головкой, и не терпящим возражений жестом тянет парня за волосы ближе. — Прежде, чем мы перейдём к этим невероятным действиям, милый… Открой-ка ротик пошире и вылижи меня там, куда ещё не дотянулся. Мегуми послушно раскрывает рот и тут же тычется носом в самое основание члена. Лижет широкими, размашистыми мазками, не оставляя ни сантиметра не обласканным, и дышит, дышит, дышит. Так глубоко и совершенно жадно. Вдыхает запах самого великолепного мужчины на свете, заполняет лёгкие этим тяжёлым, мускусным ароматом до самого дна. Запахом разгорячённой кожи, терпкого, мужского пота и чего-то, что определённо точно принадлежит лишь Сукуне. Парень пропитывается им и одновременно растворяется в нём. Весь разум плывёт, уступая место чистому, животному инстинкту. Он окутан самым лучшим ароматом из всех существующих, тем, что позволяет ему расслабиться в одно мгновение, отпустить контроль и почувствовать себя на седьмом небе, блять. Он водит носом вдоль толстых, вздутых вен, дразнит их кончиком языка, чуть приподнимается на дрожащих коленях, чтобы по всей длине провести, от самого корня, и попутно подразнить чужие пальцы, что всё ещё удерживают член для него. Затем вновь тяжело падает обратно на пятки и громко стонет, чувствуя, как от резкого движения пробка внутри него проталкивается глубже, вбиваясь в самое нутро. — Хороший… Какой же хороший… Вот так, блять… Намочи его весь и спустись ниже, маленькая шлюха. Мегуми мычит прямо в член, пуская мягкие вибрации по длине, и покорно ведёт лицо ниже, надавливает языком у самого основания, на мгновение сжимая губами тонкую, чувствительную кожу, оттягивая её, отпускает и скользит ещё ниже. Прямо к тяжёлым, туго поджавшимся яйцам. — Отлично, прямо сюда, котёнок… Положи их на своё мокрое лицо и поработай языком ещё немного. Ох, да, блять! Да, чёрт возьми… Мегуми стонет сдавленно, почти жалобно, поддевает яйца носом и вновь чуть на коленях приподнимается. Он чувствует эту тяжесть на своём лице. Эту восхитительную тяжесть, полную густой, терпкой спермы. Спермы, которую он скоро примет в себя, и неважно, какой именно дыркой. Губы размыкает, целует бархатистую, нежную мошонку, и, собрав во рту побольше вязкой слюны, языком выталкивает её наружу, размазывает по яйцам, делая их мокрыми и скользкими. Лижет, лижет, не останавливаясь ни на секунду, заставляя Сукуну исходиться хриплыми, сорванными стонами. Он так жаден. Он хочет всё. Он хочет сразу. Боже, какая же он жадная до члена сука. И, блять, эта роль его абсолютно, безоговорочно удовлетворяет. — Умница… Да, чёрт возьми… Твой язык невероятен, малыш, а твой рот просто охуенен. Возьми их, давай, — Сукуна пальцы в тёмных волосах сильнее сжимает, почти до боли, пока неотрывно вниз смотрит. Мокрая, слащавая мордашка под его хуём. Что может быть лучше? Существует ли вообще это чёртово «лучше», когда вот этот самый Мегуми позволяет делать с собой всё, что только в голову взбредёт? Всё, что Сукуна пожелает. Мегуми не заставляет себя ждать. Ещё пару раз носом проводит, запах вдыхая, а затем открывает рот пошире и жадно всасывает внутрь тугую, горячую плоть. Сосёт сначала одно, нежно перекатывая его языком, потом переключается на второе, вылизывает во рту, покрывает слюной, и наконец пытается принять сразу оба. Они большие, но мокрые и скользкие от его обильной слюны, и это помогает ему набить свой рот именно так, как он и стремился. Он сосёт упругие яйца, двигает языком, оглаживая тонкую, растянутую кожу, и буквально задыхается от удовольствия. Его щёки едва заметно надулись, рот заполнен до отказа, но лицо при этом выглядит до безумия сосредоточенным. Он, блять, занят. Глаза под трепещущими веками почти закатываются, утопая в чистом, ничем не замутнённом блаженстве. — Малыш… Боже… Просто, блять, великолепно… Сукуна слегка его по заполненной щеке ладонью бьёт и хмурится, понимая, что сдерживаться становится всё труднее с каждой секундой. В моменте себя на мысли ловит, что никак не может поверить в реальность происходящего. Что вот он после абсолютно выматывающего рабочего дня, бесконечных разъездов и долгих переговоров, прямо с порога может свой член к подобному совершенству пристроить? В этот абсолютно божественный, созданный для него одного рот себя положить? Ему это не снится? Точно?.. Задушенное мычание, что его яйца сотрясает, быстро помогает в себя прийти. Сукуна губы изнутри кусает и чуть ведёт головой, отгоняя наваждение. — Ох, если это и правда рай, я хочу остаться в нём навечно, — себе под нос бормочет и с огромной неохотой тянет парня в сторону, аккуратно, но настойчиво вынимая тугую, полностью обработанную мошонку из тёплого, влажного плена. Мегуми тяжело выдыхает, словно выныривает из-под толщи воды, и быстро глаза открывает. Такие мечтательные, такие плывущие и затуманенные негой, из-за чего невольно думается, что не только Сукуна сейчас на небесах побывал. — Да, правильно… Смотри только на меня, котёнок. Сукуна отпускает тёмную макушку и, глядя на замершего в ожидании парня, принимается неспешно, одну за другой, расстёгивать пуговицы на своей чёрной, плотно облегающей рубашке. Он не торопится. Он делает это нарочито медленно, потому что точно знает: Мегуми обожает это шоу. Этот маленький ангел, что свой рот для его члена по первой же просьбе открывает, просто помешан на его теле. На его большом, мускулистом, божественно рельефном теле, выкованном годами беспощадных тренировок, буквально созданном для власти. Мужчина иногда ловит себя на мысли, что после встречи с Мегуми он стал ходить в зал уже исключительно ради того, чтобы баловать своего требовательного золотого мальчика и видеть в его глазах это почти благоговейное восхищение и чистое, незамутнённое обожание каждый раз, когда раздевается перед ним. Вспоминается ещё и то, что Мегуми никогда не стесняется его касаться, для него неважно, наедине они или на людях, являясь, наверное, самым тактильным созданием на всём белом свете. Вечно прижатый к его боку на бесчисленных показах, прогулках или каких-то глубоко светских мероприятиях, неизменно держащий его под руку и наглаживающий его поясницу сквозь ткань одежды. Тогда как дома снимающий с него всё «лишнее» прямо, блять, с порога, стремящийся тут же залезть ему на руки, забраться на него, как на чёртову гору, гладить, сжимать, царапать и целовать. Чтобы кожа к коже. И без разницы, собираются ли они трахаться, или просто сидеть на диване перед телевизором, окутанные тишиной и теплом друг друга. Вот чего жаждет его ласковый котёнок. И Сукуна в восторге от всего этого. В полнейшем, мать вашу, восторге. Поэтому и сейчас Сукуна не хочет торопиться, наоборот, хочет своим телом подвести Мегуми к самой грани, заставить дрожать в предвкушении. Он припоминает, как тот пару раз кончил прямо в штаны, без единого прикосновения, когда Сукуна решал устроить для него подобное небольшое представление, неспешно раздеваясь, двигаясь максимально соблазнительно и показательно играя мышцами. Это было так чарующе, наблюдать, как любовь всей его жизни прямо перед ним на части рассыпается, только лишь глядя, как он снимает с себя одежду. Что может быть более лестным, более пьянящим? Только знание, что по тебе буквально с ума сходят. Точно как и он сам — но по Мегуми. Его сладкий, жаждущий котёнок достоин лишь самого лучшего. Мегуми поджимает мокрые, блестящие губы и ведёт ладонями вверх по чужим твёрдым бёдрам, скребётся, сжимает, чуть стягивая ткань брюк вниз, пока глазами, полными голода, пожирает мужчину перед собой. Он дышит так громко, так рвано, что, кажется, вокруг него воздух накаляется. Каждый новый сантиметр загорелой кожи, что на могучем теле обнажается, заставляет его почти скулить. Он просто вне себя от восторга. Да, да. Вот же оно. Он может быть вполне доволен лишь большим членом, но чтобы потерять голову с концами, ему всегда нужно именно это. Это бесподобное в своих пропорциях тело. Такое крупное, такое мужественное, такое абсолютно богоподобное. Он влюблён в каждый его изгиб, он помешан на каждой линии плотных рельефных мышц и совершенно, до дрожи озабочен этой смуглой, гладкой кожей, что облегает каждый мускул. Блять… Он такой одержимый. Рот, что и без того исходился слюной, наполняется ею теперь гораздо быстрее, и сглатывать приходится почти непрерывно. Он наверняка знает, что его глаза сейчас, как драгоценные камни, блестят, наполненные влагой. Он трепещет перед Сукуной всем своим существом. И ему это безумно нравится. Сукуна заканчивает с последней пуговицей и начинает медленно, томительно разводить полы рубашки в стороны, вытягивая их из-под пояса брюк, хищно улыбаясь, не переставая ни на секунду смотреть на замершего на полу парня, который слишком уж плотно успел свести свои колени, пока за ним наблюдал. Открывает мощный торс и широкую, упругую грудь. Тянет ткань с одного плеча, затем со второго и позволяет ей самой бесшумно на пол позади себя упасть, прямо по крупным, бугрящимся мышцами рукам соскальзывая. Улыбается чуть шире, проводит кончиком языка по зубам, чувствуя, как тонкие, изящные пальцы вновь стискивают его бёдра, так сильно, так отчаянно, что даже следы на коже грозятся оставить. Опускает широкие ладони на свой живот и медленно ведёт их вверх, сознательно, почти демонстративно напрягая мышцы, стремясь порадовать эти горящие зелёным пламенем глазки. По впечатляющей груди, по торчащим ключицам и шее. Зарывается пальцами в собственные короткие волосы, слегка зачёсывая их назад. Скалиться сыто и всё же опускает ладони обратно к тёмной, растрёпанной макушке. Гладит и пряди перебирает, почти незаметно поигрывая грудными мышцами в моменте. И наконец, одну руку оставляя в волосах парня, другой перехватывает свой мокрый член. Мегуми, кажется, даже не дышит, мысленно продолжая пожирать его тело, но быстро приходит в себя, когда Сукуна его по щеке хлопает своей толстой, пульсирующей длиной. Раз. Другой. Давит сильнее, заставляя парня жмуриться от ощущения горячей, скользкой плоти на своей коже. Размазывает остатки густой слюны и собственной смазки по этому безупречному лицу. — Вот так, малыш. Я люблю, когда ты так смотришь, когда ты так сосредоточен. Только на мне. Всегда лишь на мне. Нравится то, что видишь, милый? — Да… Да, — шепчет торопливо и покорно лицо подставляет. — Как сильно ты хочешь кончить, сладкий? — О-ох, чёрт… Очень, очень сильно, хозяин… — он почти дрожит, и дышит теперь часто и сбито, словно лишь только сейчас опомнился и всё-таки почувствовал собственный изнывающий стояк, давно намочивший всё бельё, пропитавший пятнами влаги даже край футболки. — Хорошо. Я дам тебе кончить, котёнок. Дам тебе свой член, вокруг которого ты будешь стонать, когда окончательно свои трусы испортишь, — Сукуна почти рычит, когда парень перед ним начинает активно, лихорадочно кивать и скулить прямо с его членом на лице. — Открой рот. Я хочу, чтобы ты был послушным сейчас, малыш. — Я буду… Мегуми покорно, без малейшего промедления открывает рот. Да, он будет. Будет послушным и полезным. Для Сукуны. Прямо сейчас. Он готов, блять, как никогда. — Умница. Вот так. Держи свою награду, — Сукуна убирает член с раскрасневшегося, мокрого лица и направляет толстую головку прямо в подставленный, жаждущий рот. — Подними немного свою милую мордашку. Я хочу, чтобы мой член вошёл в твою глотку ровно и плавно. Да… Он чуть тянет за тёмные, спутанные пряди на затылке, фиксируя парня в нужном положении, и продолжает направлять свой член ладонью. Чувствует упругий язык, что прикрывает нижние зубы, чувствует, как крупная головка скользит по горячему нёбу и вновь заполняет этот послушный рот своей тяжестью и толщиной. — Молодец, хороший мальчик, — его грубый, низкий голос напряжён до предела, и даже простая похвала звучит так, что заставляет колени Мегуми подрагивать. Сукуна не останавливается. Мягкие, припухшие губы смыкаются вокруг его длины, и спустя мгновение он скользит по корню языка и толкается в поджавшееся, сопротивляющееся горло, настойчиво упираясь головкой в заднюю стенку. Давит. Почти кислород перекрывает. — Вот так… Ты знаешь, что нужно делать, малыш, — Сукуна чувствует, как перед его головкой чужое горло спазматически сжимается, видит, как у парня глаза наполняются хрустальной влагой, но понимает, что это — ерунда. Его умелый котёнок знает, что нужно делать. Мужчине лишь остаётся направить его и похвалить за старания. — Я чувствую твою глотку, блять… Боже… Давай, милый, будь хорошим до конца. Тебе лишь нужно расслабиться немного и проглотить меня… Я войду в тебя так глубоко, котёнок… Так глубоко… Заполню тебя и заставлю забыть обо всём. Ну же… Мегуми едва воздуха хватает. Он знает, что когда наконец расслабится, то сможет вздохнуть, пусть и поверхностно. Он хорошо умеет делать приятно мужчине своим ртом, и глубокий минет для него совсем не проблема. А учитывая, как часто он этот чудовищный член в себя принимает, его организм уже давно приобрёл нужные привычки и навыки, а горло научилось подстраиваться и впускать. Поэтому сейчас он скорее сам себя дразнит, словно вызов бросая. Ведь какой интерес делать всё идеально, когда удовольствия он получит куда больше именно от некоторых сложностей в процессе? — Давай, шлюшка, — Сукуна сильнее сжимает его волосы, — глотай… Мегуми видит дикую, первобытную похоть в красных глазах сверху, пусть и сквозь пелену слёз, размывающих картинку. Делает усилие, непроизвольно поджимая задницу от чужого грубого напора, и наконец расслабляет горло. Член тут же сильнее давит, а сам он успешно сглатывает, пропуская длину внутрь себя. — Да, да, блять! — Сукуна движется внутрь, сходя с ума от немыслимой, обжигающей узости чужой глотки, что сжимает его головку так туго и жадно. От того, как Мегуми ещё раз нарочно сглатывает, помогая длине глубже уйти. От того, как сокращаются упругие, скользкие мышцы вокруг его члена при каждом глотательном движении. — Вот так… Моя маленькая шлюха, глубокая и довольная… Да, чёрт возьми, позволь мне войти до конца… Он глухо стонет. Зубы до хруста стискивает. Его член исчезает за растянутыми губами так скоро, что дух захватывает, хотя он сам даже не торопится. Отпускает свою длину и перехватывает голову Мегуми за затылок уже двумя руками, крепко и властно. Возвышается над парнем так правильно, закрывая его целиком своей широкой тенью, пока погружает пульсирующую, живую плоть в любимое горло. Большими пальцами стирает прозрачные дорожки слёз, что катятся по пылающим скулам не переставая, из-за чего великолепные тёмные ресницы так красиво слипаются между собой. Ему нравится. Этот вид принимающего его Мегуми ему так нравится, чёрт возьми! — Охуенно, малыш… Так охуенно! Я почти вошёл… Растянул твоё горло своим членом. Своим, блять, толстым членом… А-ах! — он не сдерживается и запрокидывает голову назад в тот самый момент, когда с грубым, звонким шлепком врезается пахом в мягкие, слюнявые губы. Стонет так громко, так неистово, рычит, как грёбаный зверь, и тут же возвращает голову обратно, впиваясь обезумевшим взглядом в насаженное на его плоть лицо. Смотрит дико, не моргая, чувствуя, как всё пульсирует внутри, как из головки прямо в тугой, сжимающийся пищевод сочится горячая смазка. Он не двигается. Секунду, две, три. Облизывает пересохшие губы и держит парня за волосы, с силой вжимая эту заплаканную, сопливую мордашку в свой пах. — Вот так, моя сучка… Моя. Хорошая, сладкая, такая податливая сука… Я выебу твой рот. Выебу твоё красивое личико и заставлю тебя кончить своим маленьким, хорошеньким членом прямо в трусы. Сделай этот пол мокрым, малыш. Сделай… Прямо так, как я делаю мокрым тебя… Мегуми слабо, почти невесомо бьёт его по бедру. Глаза зажмуривает, не в силах издать ни звука, задыхаясь, под веками звёзды встречая. Сукуна послушно тянет тёмную макушку назад, заставляя парня проскользить натянутой глоткой по его длине и выскальзывая из обжигающего рта почти наполовину, но замирая на полпути. Сегодня он не такой уж и добрый. Он не даёт вдохнуть как следует, лишь крохотный, судорожный глоток воздуха через нос, когда трахея уже не так сильно сдавлена. И тут же толкается обратно. Он врезается в раскрытый рот грубым, безжалостным толчком, ударяясь тяжёлыми, налитыми яйцами о мокрый подбородок. Стонет. Стонет. Стонет. Наращивает ритм, трахая глотку в идеальном, беспощадном темпе, не покидая гостеприимного горла мальчишки больше, чем на то необходимое мгновение, чтобы тот не потерял сознание. Тянет за спутанные волосы и одновременно сам двигается навстречу, погружаясь снова и снова. Это прекрасно. Просто, блять, прекрасно. Его член губительно большой, чудовищно огромный для такого узкого горла, но глядя на с удовольствием подающегося навстречу Мегуми, ему даже начинает казаться, что тому происходящее нравится в разы больше. Тот выглядит таким разбитым. Таким нуждающимся. Маленькая, ненасытная шлюха. Шлюха лишь для его члена. — Вот так, блять… Мой хороший. Такой хороший, — бормочет Сукуна едва различимо, трахая узкую, сжимающуюся глотку, проникая в самую глубину, мерно истекая по чужим внутренностям. — Как же охуенно… Ты справляешься так охуенно… Моя прекрасная, чудесная, неповторимая шлюшка… Такая жадная. Такая, блять, ненасытная… Ты бы мог греть мой член целыми днями напролёт, сидеть в моих ногах, едва дыша, и поедать всю сперму, какую только способен высосать из меня твой рот… Сукуна улыбается задушенно, потеряв себя в наслаждении. Вновь запрокидывает голову, закрывает глаза, позволяя сумасшедшему, рваному ритму унести остатки сознания. Да кто бы, блять, ещё мог делать такой невыразимо бесподобный минет и истекать на полу под ним, захлёбываясь собственной слюной и слезами? Только Мегуми. Его восхитительный Мегуми. Его любимый и единственный на всём белом свете котёнок, принимающий всё и отдающий всё. Самый щедрый и такой благородный в своей абсолютной покорности. Маленький прекрасный ангел с повадками самого развратного дьявола. Сукуна хмурится, разрывая пелену блаженства, и резко выскальзывает из чужого рта. Тут же задыхается от прекратившегося давления и одновременно слышит, как парень громко, надсадно закашливается, судорожно хватая воздух открытым ртом и всё не переставая цепляться за его бёдра побелевшими от напряжения пальцами. Мужчина опускает тяжёлый, потемневший взгляд вниз. С его члена стекают толстые нити загустевшей слюны, такой липкой и почти белёсой, капая прямо на пол и на сжатые вместе колени парня, пока точно такие же стекают по подбородку Мегуми, что всё ещё пытается отдышаться, судорожно глотая воздух. — Какой же беспощадный у тебя рот, малыш, — Сукуна громко, с оттяжкой, пару раз ладонью по мокрой, пылающей щеке парня шлёпает, а затем грубо хватает его за подбородок и задирает замученное лицо вверх. — Самый прекрасный… — он ловит глазами каждую эмоцию, каждое мельчайшее движение на чужом лице, впитывая потерянность парня. Пара нитей слюны всё ещё соединяет их, и Сукуна с удовольствием их собирает, проводя раскрытой ладонью по своему скользкому, лоснящемуся члену вверх, затем подхватывает густые капли с обмякшего лица, и тут же заталкивает всё собранное в раскрытый, ждущий рот, выпуская сквозь зубы жадный, насыщенный стон наслаждения. — Такой чудесный, — остатки слюны раскрытой ладонью по распухшим, истерзанным губам размазывает, собирает с щеки ещё пару капель, смешанных со слезами, и толкает в рот уже свои пальцы. В самую глотку уходит, без труда скользя по мягкому, податливому языку, ощущая чужие неконтролируемые спазмы. — Ох… Как же тяжело сдерживаться рядом с тобой, сладкий, — давит изнутри, за корень языка толкаясь, заставляя парня давиться и издавать абсолютно развратные, грязные звуки, пока сам боится сознание от накатывающего кайфа потерять. Чуть отступает назад и тянется ногой к чужой промежности, туда, где тёмная ткань трусов натянута предельно. Мегуми тут же судорожно мотает головой, чуть прикусывая чужие костяшки, и громко, отчаянно всхлипывает, перехватывая ногу мужчины обеими руками, пытаясь остановить движение. Сукуна освобождает мокрый, хлюпающий рот и смотрит вопросительно, изогнув бровь. — Нет… Нет… Если ты сейчас… — голос Мегуми такой сиплый, такой абсолютно вымученный, звучит как абсолютная мольба. — Что? — Сукуна хмурится, будто не понимает, что мальчишка на самой грани уже. — Я кончу, если ты… надавишь сейчас… — смотрит снизу вверх покрасневшими, воспалёнными глазами и хлюпает носом. Хах, так чертовски очаровательно. Сукуна перехватывает тонкую, беззащитную шею. Сжимает грубо и рывком подтягивает Мегуми к себе, одновременно склоняясь ему навстречу. Почти губами его рта касается, сдерживаясь из последних сил. — Если ты кончишь без моего члена в глотке, я выпорю твою идеальную, тугую задницу своим ремнём, блять, — произносит он тихо и подаётся ещё ближе, вынимая язык и медленно, тягуче проводя им по мокрым, приоткрытым губам. Таким восхитительным, таким распухшим от долгого трения, и всё равно невероятно сладким на вкус. Почти стонет от удовольствия, пока Мегуми сдавленно хрипит из-за давления вокруг шеи. Жадно собирает языком влагу вокруг губ и оставшиеся подтёки с подбородка. Затем чуть приподнимается, смотрит в затуманенные зелёные глаза, коротко хмыкает и тут же прямо в раскрытый рот сплёвывает. Грубо и точно. Позволяя вязкой слюне и остаткам собственной смазки стечь по чужому языку прямо в глотку. — Тебе это ясно, милый? Мегуми сглатывает громко и едва ли не растекается горячей лужей прямо перед Сукуной. Тихо, задушенно мычит и лихорадочно кивает, глядя на мужчину вспыхнувшими новым, безумным огнём глазами. Дышит едва-едва, но даже не пытается убрать чужую руку со своей шеи. — Я не слышу. — Да… яс-но, хозяин… Сукуна тут же отпускает его, и Мегуми падает обратно на пятки, раскрывая рот в немом, беззвучном стоне, потому что игрушка внутри него вновь сдвигается, слишком глубоко и резко ударяя по нежным, истерзанным ожиданием стенкам. Дышит жадно, пытаясь прийти в себя, и с трудом взгляд поднимает. Мужчина улыбается одобрительно и, погладив парня по горячей, мокрой щеке, вновь тянется ногой к его промежности, замечая, как в то же мгновение Мегуми замирает весь, превращаясь в трепещущую, натянутую струну. — Будь хорошим, малыш… И не заставляй меня наказывать тебя. Мысом ботинка он настойчиво расталкивает сведённые колени и проскальзывает между ними, втискиваясь в это интимное пространство. Аккуратно, почти нежно гладит складку от чулок на коже, ту самую, где толстая резинка соблазнительно стискивает упругую плоть, чуть давит, пуская по выгнутой спине парня колючую россыпь мурашек, и останавливается мысом прямо под чужой промежностью. Такой мокрой и грязной. Такой беззащитной и отчаянно требующей внимания. Смотрит пристально, а затем приподнимает мыс и давит на изнывающее местечко между ягодиц. Чувствует твёрдое основание пробки и игриво, почти издевательски подталкивает её выше. Давит и отпускает. Давит и отпускает. Ненавязчиво двигает ею в чувствительной, распалённой дырке, слушая каждый нервный, сдавленный вздох и каждое жалобное, полузадушенное хныканье. — Подними футболку. Мегуми тянется к широкому подолу, хватает края подрагивающими пальцами и послушно поднимает ткань вверх, обнажая стянутую бельём промежность. Такую мокрую, блять… Его собственный член дёргается под пристальным, обжигающим взглядом Сукуны. — Какой мокрый, мокрый котёнок… А ведь сзади, — он снова давит на пробку, — ты ничуть не лучше. Пока я двигаю игрушкой, моя сперма плещется прямо внутри… Ты чувствуешь? Чувствуешь, как она медленно вытекает, прямо по краям? Ты так сильно скакал здесь, пока упивался моим членом, что уже наверняка разлил всё. Скажи мне… Вот здесь… — давит сильнее, — ты тоже влажный? Мегуми сглатывает, изо всех сил стараясь не отстраниться и не подняться на коленях, лишь бы перестать чувствовать это безжалостное, дразнящее давление. То, как подло Сукуна играется с ним, отчётливо даёт ощутить тёплую влагу между ягодиц. Мужчина прав, и знает это. Пробка так активно, так неистово двигалась внутри, пока Мегуми ёрзал и тёрся о собственные пятки всё это время, что чужая вязкая сперма сочилась прямо по основанию игрушки, пачкая бельё и сзади тоже. — Да… Сукуна шумно втягивает воздух, и на его лице расцветает абсолютно удовлетворённая, торжествующая улыбка. — Какой же ты… Чёрт возьми. Такой бесстыдный. Развратный и похотливый… Нравится, когда из твоей задницы подтекает? Каково это — чувствовать меня в себе во всех дырках сразу, а? — Самое… лучшее… Сукуна мычит тихо и наконец опускает ногу, но лишь затем, чтобы переместить её чуть ближе. Спустя секунду неожиданно давит уже под яйцами, так резко и грубо, почти ударяя. Мегуми выгибается дугой, и его колени рефлекторно, сами собой сжимаются, стискивая между бёдрами чужую ногу, за которую он вновь хватается обеими руками. Стонет разбито и роняет голову вниз, почти ругаясь себе под нос сквозь стиснутые зубы. Он, блять, на грёбаной грани. — Отпусти. Сейчас. Голос Сукуны холоден, как сталь, однако сам он в этот же момент резко свой член у основания перехватывает. Он хочет кончить так же сильно, как и мальчишка перед ним. Все эти слабые, жалкие трепыхания парня у его ног рассудок затуманивают и прямо по полным, ноющим яйцам бьют. Прерывисто дыша и сдерживаясь как только может, Мегуми медленно, мучительно медленно ноги обратно разводит. Он не хочет кончать вот так. И совсем не из-за того, что Сукуна выпороть обещал. Нет. Он ведь весь день ждал, и совсем не этого. Он всем своим нутром хочет на чужом члене оказаться прежде, чем черту пересечёт. Хочет задохнуться вокруг, все слёзы до единой выплакать… А совсем не так… Не от жалкого давления ботинка. Вновь тихо хнычет… — Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста… — продолжая цепляться за чужую штанину, шепчет едва слышно и поднимает глаза, смотрит умоляюще, вкладывая в этот взгляд всю свою агонию. — Что, малыш? — Сукуна мысом прямо по яйцам ведёт, выше, наблюдая, как Мегуми всё сильнее губы кусает. Давит на самое основание, жмёт, жмёт… — Хватит, хватит… Я хочу… Так хочу кончить… Хочу взять тебя в рот прямо сейчас… Я не могу… Не могу больше… — в голове уже каша, и сдерживаться невыносимо. Колени откровенно дрожат. От дикой, непрекращающейся стимуляции и нахождения на самом краю сознание мутнеет и уплывает. Он хочет закончить это сейчас. Прямо, блять, сейчас. — Умоляю… Пожалуйста, пожалуйста… Так больно… Я не могу терпеть… — Ох, милый… Ты такой очаровательный, когда умоляешь. Такой хороший. Самый лучший малыш на свете, — Сукуна отпускает, тут же слыша в ответ благодарный всхлип. Мегуми больше не двигается. Боится лишний раз потереться о мокрое бельё, потому что его крайне чувствительная и воспалённая плоть сейчас буквально изнемогает, а влажная, липкая ткань делает всё только хуже. Гораздо, гораздо хуже. В глазах стоят слёзы и неустанная, отчаянная мольба. Он подаётся чуть вперёд, опуская взгляд на такой же пульсирующий от жажды член мужчины, и пересохшие губы облизывает. — Можно? Пожалуйста, можно?.. Умоляю, хозяин… — Можно, котёнок. Иди сюда, — Сукуна тоже терпит из последних сил. По длине кулаком не проводит лишь потому, что боится тут же кончить на это прелестное, заплаканное личико. Вновь берёт парня за волосы, в этот раз сразу безжалостно сжимая пряди у самых корней, и тянет к себе, запрокидывая темноволосую голову именно так, как ему нужно. — Не двигайся, малыш, я всё сделаю сам. Только предоставь мне свой хорошенький ротик. Давай, открой его для меня… Умница. Вот так. Держи. Сукуна направляет член, собираясь сразу проникнуть в самую глубину. Он не будет больше ждать. Они оба на пределе. Мегуми балансирует на краю сознания, абсолютно безвольный и умоляющий всей своей сутью, опускает ладони на его задницу, сжимает через ткань и подталкивает, вдыхая воздух поглубже. Господи… Какой же он потрясающий. Просто нереальный. Мегуми ждёт его. Лишь его. Его разрешения, его внимания, его ласки, его грубости, любых, мать его, действий. Золотой мальчик, что нашёл в нём своё вдохновение, свою одержимость и свою любовь. Сукуна обожает его. Боготворит и готов отдать всё ради одной его улыбки, ради его удовольствия и желаний. Он выполнит их все. Любую прихоть. И выполнит так, что Мегуми не сможет думать ни о ком, чёрт возьми, кроме него. Он всегда будет знать, что Сукуна сделает всё лучше, чем, блять, кто бы то ни было. Абсолютно идеально. Так, как нужно именно Мегуми. Все его поступки, все решения, слова и внешность — он сделает всё, чтобы порадовать своего ангела. Чтобы, блять, дать такой оргазм, что мир покажется грёбаным раем. Головка касается раскрытых губ, опускается на податливый язык и тут же проскальзывает дальше, проходит корень и упирается в глотку. — Давай, впусти меня ещё раз, милый. Ну же… Мегуми глотает. Глотает так быстро, так жадно, чёрт возьми, что Сукуна даже не успевает договорить, как его длина без малейшего сопротивления проваливается дальше, вглубь этой чудесной глотки, что вновь дарит ему ощущение невероятной тесноты вокруг. — Ох, вот чёрт… Да, да, блять… Сукуна чувствует всё в десятки раз острее, в сотни раз ярче. Его член готов в любую секунду взорваться, излиться до последней капли. Дьявол… Дальше он толкается уже с силой, за один рывок протискиваясь по чужому горлу и проникая до самого основания, вжимая чужой влажный нос в свой пах. Стонет, глаза жмурит, наблюдая ярко взрывающиеся искры под веками. — Боже… Боже, детка! Вот так… Принимай, принимай меня, малыш! — начинает толкаться, насаживая умелый рот на всю длину, двигаясь резко, размашисто, с каждым новым толчком заталкивая чувствительную, разбухшую головку куда-то в самую глубь. Слюна пузырится у растянутых губ, пачкает его член, стекает густыми струйками по яйцам и капает куда-то вниз, пачкая и его бельё тоже, а Мегуми безжалостно по лицу размазывается, не давая теперь возможности даже носом вздохнуть. — А-ах… Детка, я так близко… Ах, блять… Сейчас… Сейчас… Сукуна из последних сил удерживает ритм. Он хочет, он так хочет! Ещё немного. Он натягивает парня на себя, чувствуя, как тот сглатывает прямо по его члену, ещё и ещё… — Маленькая сучка… Кончай, блять, пока я ебу твою прекрасную, глубокую дырку для своего члена… Кончай. Кончай сейчас! — в последний раз вбивается, с силой вжимаясь в мокрое, заплаканное лицо, удерживая и не давая отстраниться. Тянется и быстро зажимает аккуратный нос парня пальцами, смотрит вниз, не отрываясь. Мегуми скребётся по его брюкам на заднице, сжимает ткань в кулаках и сам прижимает мужчину ближе. Блять, какая же он шлюха по этому члену… Глаза закатываются, веки опускаются. Он набит до отказа, чёрт возьми. Его горло лёгкими, частыми спазмами отдаётся по всей длине чужой плоти, а сам он не может вздохнуть. Воздух в лёгких стремительно кончается, и сознание мерно туманится, уплывая куда-то в тёплую, вязкую темноту… Ему так хорошо, блять… Так охуенно… Колени дрожат, не в силах сжаться. Он лишь пару раз бёдрами вперёд подаётся, в пустоту, когда самой высокой, самой ослепительной точки достигает, когда свой самый охуенный оргазм прямо в этот грёбаный момент переживает. Он даже не чувствует уже, как его собственный член изливается. Он просто медленно парит, будто отрываясь от реальности, ощущая лишь чистейший, ничем не замутненный экстаз, не замечая даже, как сознание быстро и уверенно покидает его… Сукуна держит до последнего, гортанно рыча и чувствуя, как яйца уже горят, готовые выбросить всю накопленную за день сперму прямо в чужой сжимающийся пищевод. Но когда он ощущает, как тонкие пальцы медленно ослабевают, и видит, как сладкие, острые скулы парня начинает заливать румянец, пока оргазмические судороги постепенно отступают, он быстро отпускает Мегуми и резко выходит наружу. Тут же пару звонких пощёчин на мокрых щеках оставляет, заставляя обмякшего, почти потерявшего сознание парня прийти в себя и наконец начать дышать. — Вот так, детка… Дыши… Ах, чёрт, ты был просто великолепен, малыш… Слабый, сиплый стон, что из опустевшего, слюнявого рта вырывается, доводит до края и самого Сукуну. Он дёргает тёмную макушку, задирая красивое, измученное лицо кверху, и, опустив крайне чувствительную головку на мягкий язык, в пару движений доводит себя до финала. Изливается прямо в подставленный, покорный рот. Кончает, блять, так много, будто копил грёбаную неделю. Заливает всё белым и скалится, максимально сосредоточившись и полностью погрузившись в этот момент чистой, опустошающей эйфории. Вот оно. Самое лучшее, самое приятное и невероятное, что стоит сразу же после вида кончающего Мегуми. — О-ох, чёрт… О-ох, да-а… Вот… Вот так… Прими всё, котёнок… Его тугая мошонка подтянулась, а член грубо пульсирует, пока из уретры льются густые, горячие струи, ударяя в нёбо и прямо, блять, в раскрытую глотку, оседая на языке и стекая по горлу. Сукуна прекрасно видит всю эту грязь, всё это превосходное месиво из слюней, соплей и собственной спермы. Он, кажется, умер бы прямо на месте, если бы хоть секунду этого зрелища упустил. Кулаком пару раз по длине от самых яиц проводит, последнее выдавливая, внимательно глядя, как из щели обильные капли на чужой язык вытекают, со всем остальным на нём смешиваясь. Дышит так тяжело, так надсадно, будто это он здесь последние три или четыре минуты нормально вздохнуть не мог. Мегуми всё ещё держит глаза закрытыми, не в силах даже век поднять. Он чувствует себя на седьмом небе, всё ещё паря где-то на самой вершине, и обратно в реальность спускается так медленно, так совершенно неохотно. Однако даже так отлично чувствует, как во рту скапливается чужая заветная сперма, пока мужчина где-то над ним глухо пыхтит, пытаясь отдышаться, точно как и он сам. Не глотает. Держит на языке то, что ещё не утекло по глотке. Хочется закашляться, но он терпит. И только спустя ещё несколько секунд ощущает наконец, как его собственный член стремительно обмякает в совершенно испорченных и насквозь залитых трусах. Какой же он грязный. Даже не представляет, как сейчас выглядит со стороны. Абсолютно разбитый удовольствием. Зато это отлично видит Сукуна. Он подмечает каждую деталь и с жадностью запоминает. Всё ещё твёрдый в руке член он чуть в сторону уводит. Губы кусает, издавая тихий, исполненный откровенного восхищения стон. Тёмные волосы не отпускает, но хватку ослабляет, немного приходя в себя после совершенно сокрушительного оргазма. — Ты умница… Боже, такой хороший. Хороший. И мой… Абсолютно мой. Самый послушный и преданный малыш… М-м… Опускает длину на едва расслабленное, мокрое лицо, чуть трётся о тёплую скулу и снова стонет. Видит, как Мегуми всё же открывает глаза и чуть хмурится, очевидно чувствуя, как по его коже скользит тяжёлая, горячая плоть. — Какой же ты красивый… Весь залитый моей спермой, с перепачканным лицом и моим членом на нём… Блять… Самый красивый. Глотай, малыш. Покажи, как тебе это нравится. Покажи, как сильно ты любишь глотать мою сперму. Мегуми вновь закрывает глаза и смыкает распухшие губы. Глотает медленно. Языком собирает. С дёсен, с зубов и нёба и глотает. Один, два, три раза сглатывает, оставляя рот пустым, но даже так до конца не избавляясь от этого терпкого, солоноватого вкуса. Он всё ещё остаётся с ним. Смотрит вверх, на Сукуну, и не спеша обводит языком губы, слегка задевая чужую плоть, всё ещё лежащую на его щеке, и вновь глотает. И лицо у него при этом до одурения удовлетворённое. Весь вид парня буквально кричит о крайней степени наслаждения тем, что он смог получить, в то время, как его глаза уже возвращают некий блеск в своей зелёной глубине, ту самую искру вечной игривости. — Да… Хороший мальчик. Такой молодец, — Сукуна облизывает пересохшие губы, глядя, как парень внизу упивается своей дозой чистейшего кайфа, наконец отдышавшись и придя в себя. — Тебе следует убрать за собой. Мегуми мычит согласно и сразу же поворачивает голову, прихватывая губами медленно опадающий член мужчины, всё ещё влажный от особо густых подтёков слюны, которую парень оставил после себя. Он лижет тщательно, самозабвенно. Под головкой, по всей длине, собирает капли на язык и глотает, вылизывает широкими, плоскими мазками гладкий пах и такую же чувствительную мошонку, поддевая опустевшие, опустившиеся яйца носом, немного посасывая кожу, слабо постанывает от удовольствия и выглядит полностью сосредоточенным на своём деле. Когда он проходится языком под основанием, то поднимает глаза вверх. Мягкий член уже спадает с его щеки, но он продолжает лизать, будто и не собирается останавливаться. Смотрит так, как будто ещё чего-то ждёт. Сукуна улыбается довольно и гладит его по растрёпанным, едва влажным от пота волосам, слегка убирая их назад. — Да, малыш, ты справился просто отлично, — мягко тянет в сторону, отстраняя парня от себя. Подтягивает брюки, заправляет почти идеально чистый член в слегка влажное бельё и лишь небрежно молнию застёгивает, замечая, как Мегуми почти хнычет, провожая каждое его движение голодным взглядом. Ненасытный. Сукуна чуть отстраняется, поднимая с пола свою сброшенную рубашку, и тут же, без лишних слов, аккуратно вытирает ею подставленное ему лицо. Стирает лишнюю влагу с пылающих щёк, убирает подсыхающие, солёные дорожки от слёз, проводит тканью по шее под вздёрнутым подбородком. Правда, ничего не может поделать с испачканной футболкой и чулками, на колени которых, конечно же, прилично натекло, пока они резвились, а что уж говорить про испорченное бельё, которое уже насквозь мокрым стало. Ну что ж, зато есть причина избавиться от всего этого поскорее. Разве что чулки он оставит. — Самый прекрасный. Мой котёнок, — шепчет Сукуна, отбросив рубашку и подавая руки. Мегуми игнорирует их, вместо этого приподнимаясь на ослабших коленях. Сам руки к мужчине тянет, призывая к нему склониться. Сукуна так и делает, позволяя обхватить себя за обнажённые плечи, на полпути с распухшими и истерзанными губами встречаясь. Целует мягко сперва и лижет сладкий, горячий рот, чувствуя на языке весь тот беспорядок, который он внутри чуть раньше устроил, но наслаждается этим всё так же в полной мере. Он тает, блять, пока подхватывает своего ангела под круглыми, влажными ягодицами и легко, без малейшего усилия поднимает с пола, тут же утягивая в объятия и чувствуя, как его оплетают длинные, восхитительные ноги, смыкаясь на пояснице. Парень жмётся к нему всем телом и ласкается, как настоящий кот, почти мурлычет ему в рот, болезненно-сладко постанывая, когда его всё ещё чувствительный член трётся сквозь одежду о чужой обнажённый торс. — Теперь твоей спермы во мне стало гораздо больше, хозяин, — отстраняясь ото рта мужчины, произносит Мегуми, уже переходя торопливыми, жаркими поцелуями вдоль острой челюсти на мощную шею. Его голос откровенно хрипит, но всё равно остаётся поистине чудесным. — И это звучит просто великолепно, котёнок. Сукуна низко стонет от насыщенной, обжигающей ласки на своей шее и, наконец скидывая обувь, шагает в дом. Несёт на руках этого медленно, но верно заводящегося дьяволёнка, который под его широкими ладонями ягодицы слегка напрягает. — И всё? Хочешь сказать, тебе этого достаточно? — Хах, сладкий, мне никогда не бывает достаточно, — хмыкает он и поднимается на второй этаж, следом толкая ногой дверь в их спальню. — Тогда?.. — отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть предвкушающее лицо мужчины напротив, тихо спрашивает Мегуми, не спеша облизывая губы. — Тогда, — начинает Сукуна, вставая у края огромной, застеленной тёмными простынями кровати и медленно взбираясь на неё коленями, — для начала мне придётся снять с тебя всю эту одежду, — бережно укладывает парня на подушки, идеально устраиваясь между его разведёнными ногами. — Всю? — Мегуми уводит руки вверх, томно опуская их над головой, с удовольствием открываясь взору так горячо любимого мужчины. — Кое-что я оставлю, — хитро улыбаясь, отвечает Сукуна, пока его большие, горячие ладони скользят по красивым коленям выше, поглаживая аппетитные бёдра, что всё ещё туго стиснуты толстой резинкой чулок. Он не забыл про свой первоначальный план. Выебать эти чертовски соблазнительные выемки. — Потом, милый, мне нужно будет вытащить из тебя эту славную игрушку, — его пальцы пробираются к беззащитно открытой промежности. Ебать. Тут и правда всё насквозь. Он почти рычит, пока заворожённо разглядывает представшую картину. Ткань трусов почти прозрачной стала, и поэтому он прекрасно видит очертания мягкого члена и круглое основание пробки под яйцами. Трогает его, слегка прокручивая, вырывая тем самым томный, протяжный стон из груди парня. — Но тогда всё просто вытечет наружу, — тихо предупреждает так, будто там и впрямь ещё осталось чему вытекать. — Не страшно, ведь благодаря твоим стараниям, там сейчас всё так влажно и растянуто, что мой член без проблем войдёт внутрь сразу же, как я избавлюсь от этой небольшой преграды. Мегуми мычит предвкушающе, чувствуя, как весь жар вновь устремляется вниз, заставляя член слабо, почти болезненно дрогнуть. Он скользит взглядом по могучему телу мужчины, что было прямо перед ним, с наслаждением прослеживая глазами каждую линию, каждый изгиб и каждую складку рельефных, перекатывающихся под загорелой кожей мышц. Останавливается на выпирающей ширинке, глядя с лёгким, игривым подозрением. — И как же ты заставишь эту штуку встать так быстро? — Не переживай, с этим мне помогут твои развратные ножки, котёнок, — усмехается Сукуна, легко игнорируя нагловатую провокацию, и уже тянет подол тёмной, пропахшей ими обоими футболки вверх, обнажая идеально гладкую кожу, такую светлую, почти сияющую в приглушённом свете спальни. Склоняется и ведёт языком прямо от резинки мокрых трусов вверх, по подтянутому, вздрагивающему животу. Прослеживает небольшой рельеф, прикусывает то здесь, то там, выцеловывая соблазнительный, беззащитный торс. Пробирается всё выше, пока наконец не избавляется от одежды окончательно, откидывая её куда-то в сторону. Склоняется к лицу парня и целует, сперва скулы, щёки, подбородок, а следом настойчиво ведёт языком по раскрытым, стонущим губам. — И пока я буду трахать твои бёдра, — шепчет прямо во влажный, жаждущий рот, — и заставлю тебя кончить во второй раз, я, так и быть, позволю тебе немного поумолять меня не наказывать твою задницу за то, что она так активно скакала на нашем пороге без моего разрешения. Мегуми лишь ахает тихо, выгибаясь всем телом под ласкающими, вездесущими пальцами, и с охотой отвечает на грубоватый, обрушившийся на него, поцелуй. Он уже предвкушает то, как именно его накажет Сукуна. Ведь умолять он будет не слишком уж убедительно.