Кровавый художник

Мастерская Хенджина, глубина леса, далеко за полночь. За окнами мастерской не было ничего, кроме леса и темноты. Густой, чернильной темноты, в которой деревья стояли как обугленные пальцы. Ни фонарей. Ни дорог. Ни свидетелей. Внутри — запах озона, металла и дорогого скипидара. Ещё — чего-то сладковато-приторного, что не имело никакого отношения к краскам. Этот запах появлялся здесь каждый раз, когда приходили натурщики, и исчезал только через несколько дней — когда печь проглатывала последние следы. На старом проигрывателе игла мягко шипела, а потом вступил Бетховен. Симфония № 7. Allegretto. Хенджин любил эту вещь. Он вообще любил порядок. В музыке, в линиях рисунка, в разрезах. Тело на столе было ещё тёплым. Слипшиеся волосы прилипли к вискам, веки дрожали мелкой агонией — нервные окончания умирали медленнее, чем мозг. Хенджин знал это. Он любил эту стадию: тело ещё не понимает, что хозяин ушёл. Два часа назад этот человек пил с ним вино. Смеялся. Хлопал по плечу и говорил: «Ну какой из тебя художник, ты даже яйцо всмятку сварить не можешь». А потом зевнул, потёр шею и сказал, что что-то устал. Хенджин предложил прилечь. Всего на минуту. Он всегда предлагал прилечь. Один укол в шею — быстрый, точный, почти нежный. Веко дёрнулось, зрачок расширился, рот приоткрылся, будто хотел спросить «зачем?», но мышцы уже отказали. Тело обмякло. Дыхание стало редким, поверхностным. А через сорок секунд — прекратилось совсем. Просто. Чисто. Без паники. Хенджин не любил, когда жертвы кричат. Крик мешает сосредоточиться. — Чонин, — тихо сказал Хенджин, поглаживая холодный лоб друга, — ты даже не представляешь, какой красивой ты станешь. Чонин выглядел очень юным, почти по-детски. У него было круглое, мягкое лицо с плавными линиями, без острых углов. Глаза — широкие, тёмные, с чуть опущенными внешними уголками — из-за этого взгляд даже сейчас казался грустным или задумчивым. Нос прямой, аккуратный, без горбинки. Губы тонкие, с чётким контуром. Волосы тёмные, прямые, гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Улыбка, которой он улыбался за ужином, была спокойной, немного застенчивой — доброй, мягкой, без капли хитрости. Руки не дрожали. Никогда не дрожали. Бетховен играл. Струнные плакали. Хенджин взял скальпель. Не тот, дешёвый, из интернет-магазина — такие тупятся на второй кости. А настоящий, хирургический, сталь цвета жидкого серебра, с балансировкой, которая чувствуется в ладони как продолжение пальцев. Подарок Минхо. Минхо думал, что это для резьбы по дереву. Хенджин не стал его разубеждать. Минхо потом тоже станет искусством. Но не сейчас. Минхо — особенный. Он будет последним. Пальцы скользнули по груди Чонина — от ключицы до солнечного сплетения. Кожа была ещё тёплой, влажной от испарины, выступившей в последние секунды жизни. Рельеф мышц. Грудина. Межрёберные промежутки. Он знал анатомию лучше иных хирургов — не по книгам, а по практике. Многочасовой, кропотливой, любовной практике. Скальпель вошёл мягко, как в масло. Первый разрез — от яремной ямки до лобка. Ровный, без содроганий. Лезвие двигалось плавно, как кисть по холсту — одним длинным, тягучим движением. Кожа расступалась, края раны расходились, обнажая жёлтую прослойку жира. Кровь выступила не сразу. Секунду тело будто не понимало, что уже мертво. А потом хлынула — густая, тёмная, вытекающая не ровной струёй, а пульсирующими толчками, будто сердце всё ещё пыталось качать. Пахло медью и чем-то сладким, приторным, как переспелые фрукты. Хенджин выдохнул с удовольствием. Глубоким, долгим, как после первого глотка вина. Язык улавливал металлический привкус в воздухе, и это вызывало предвкушение. Тот самый оттенок алого, который невозможно подделать. Никакой магазинный «кадмий красный» не даст такой глубины. Никакая охра не даст такого металлического блеска. Ведь это не просто инструмент. — Это чернила души, — прошептал он, склоняясь над телом. Музыка Бетховена окутывала его, как мантия. — Которой можно сказать всё. Пальцы раздвинули края раны. Кожа послушно расступилась. Жир — жёлтый, зернистый, похожий на застывший воск — блеснул под лампой. Хенджин поморщился с лёгким отвращением. Лишнее. Мешает. Загрязняет материал. Скальпель заскользил по фасциям, отделяя подкожную клетчатку от мышц слой за слоем, как шелуху от луковицы. Хруст мелких сосудов. Чавканье разрываемой соединительной ткани. Лоскуты кожи откинулись в стороны — широкими, уверенными жестами — обнажая рёбра. Хенджин замер. Рёбра были прекрасны. Дугами, защищающими пустоту. Белыми, гладкими, с перламутровым отливом в свете лампы. Палец скользнул по одному из них — от центра к краю, чувствуя под подушечкой прохладную, чуть влажную гладкость кости. Идеально. Живой скульптор не вылепил бы лучше. — Я бы поставил тебя на полку, — сказал он телу, почти с нежностью. — Целиком. Неприкосновенным. Ты был бы украшением мастерской. Но психопат не любил беспорядок. А полный скелет в мастерской — это беспорядок. Лишние вопросы, лишняя мясорубка, лишний запах, когда кости начнут разлагаться. К тому же, Чонин был его другом. Друзья заслуживают утилизации со вкусом. Он вздохнул с сожалением — искренним, глубоким — и достал из ящика стола тяжёлые хирургические щипцы. Инструмент блеснул под лампой маслянистым холодом. Губки с мелкими зубьями были раскрыты в ожидании. Хенджин взял щипцы обеими руками — так удобнее рычажить. Первое ребро он перекусил не сразу. Сначала приложил инструмент к середине дуги, примеряясь. Потом медленно, с удовольствием, начал сводить рукоятки. Звук появился не сразу. Сначала — глухое, нарастающее напряжение металла в металле. Потом — тонкий, предсмертный писк кости, когда зубья впились в поверхность. И только затем — влажный, крошащийся хруст, словно ломали не ребро, а толстую корку льда, под которой была ещё живая плоть. Кость не поддавалась ровно. Она трескалась постепенно, волокнами, с противным скрипом, от которого сводило зубы. Осколки разлетелись в стороны — мелкие, белые, с розовыми прожилками костного мозга. Некоторые прилипли к щеке Хенджина. Он не стёр их. Он зажмурился от удовольствия и улыбнулся. Второе ребро хрустнуло быстрее — щипцы уже вошли во вкус. Третье — с влажным звуком, потому что лезвия прокусили не только кость, но и остатки межрёберных мышц. Четвёртое ребро Хенджин выламывал целиком — не перекусывал, а зажимал корень и тянул на себя, раскачивая из стороны в сторону. Сустав хрустел, ткани рвались, а ребро наконец выскользнуло из ложа с мокрым, жидким звуком. Он поднёс его к глазам. Идеальная дуга. Белая, гладкая, с перламутровым отливом. — На сувениры, — прошептал Хенджин и отложил ребро в сторону. Пятое, шестое, седьмое... Рукоятки щипцов скользили в ладонях от крови, но Хенджин не ослаблял хватку. Звуки смешались в непрерывную симфонию — хруст, писк, скрежет. Бетховен играл громче, но даже его было почти не слышно. Когда рёберная клетка была раскрыта достаточно широко, чтобы добраться до сердца, Хенджин отложил щипцы. Они стукнули о металлический стол — тяжёлые, окровавленные, с застрявшими в зубьях крошечными обломками костей. Он вытер лоб тыльной стороной ладони и потянулся к сердцу. Сердце ещё не успело закоченеть — тёплое, тёмно-красное, покрытое блестящей плёнкой перикарда. Пальцы запустили под него, приподняли. Оно было скользким и упругим, как резиновый мяч, наполненный горячей водой. — Красивое, — прошептал он, разглядывая его в свете лампы. Ювелирное движение — и аорта, толстая синевато-красная трубка, пульсировавшая последними остатками давления, была обрезана. Кровь хлынула. Не тонкой струйкой, а настоящим потоком — густым, тёмным, почти чёрным в этом свете. Она залила пальцы, потекла по запястьям, закапала на пол. Керамическая чаша — широкий, глазурованный, тёмно-синий внутри — уже ждала. Хенджин поставил её прямо под сердце, зажав аорту пальцами, чтобы направить струю точно в центр. Кровь наполняла чашу с утробным, глухим звуком. Взгляд заворожённо следил за уровнем жидкости. Как за вином. Как за святым причастием. — В человеческом теле около пяти литров крови, — пробормотал Хенджин, как заклинание, повторяя это каждый раз, когда работал. — За шесть минут из человека может выйти вся кровь. А значит, нужно успеть наполнить тару. Иначе она будет отравленной. Он говорил это не для кого-то. Просто любил повторять факты. Это успокаивало. Придавало процессу научную обоснованность, которая маскировала безумие. Сердце билось уже механически — сосуды сокращались, выталкивая последние остатки. Пальцы массировали его, выжимая кровь как губку. Через девять минут всё было закончено. Чаша наполнилась почти до краёв. На поверхности образовалась тёмная, блестящая плёнка — начинала сворачиваться. Пищевая плёнка накрыла чашу быстро, без паники. Воздух — враг. Кислород окисляет, портит оттенок. Он должен был сохранить этот цвет. Чаша отправилась на отдельный стол, где уже стояли заготовленные банки с герметичными крышками, стерильные пипетки и кисти — разложенные по размеру, как в операционной. Затем — снова к телу. Расчленение заняло ещё два с половиной часа. Хенджин работал не спеша. Не потому, что боялся ошибиться — он никогда не ошибался. А потому, что наслаждался каждым моментом. Каждый разрез был как мазок. Каждый звук — как нота в симфонии. Плечевые суставы. Нож вошёл в хрящ с мягким, влажным хрустом. Лезвие провернулось, отделяя руку от лопатки. Кость выскочила из суставной впадины. Рука отправилась в мешок. Левая. Потом правая. Тазобедренные суставы были сложнее — мощные мышцы, плотные связки. Маленькая ножовка с мелкими зубьями заходила в ход. Костная пыль смешивалась с остатками крови, образуя розовую кашицу на лезвии. Он сдувал её, как муку со стола. Позвоночник разрубил топор — коротким, острым, специально для этого предназначенным. Три удара. Первый — расколол позвонок. Второй — разделил надвое. Третий — для верности. Звук был глухим и твёрдым, как рубка полена. Части тела расходились по разным мешкам: руки отдельно, ноги отдельно, торс — в последнюю очередь. Голова осталась напоследок. Лицо Чонина было спокойным. Веки сомкнуты, губы чуть приоткрыты, будто он спал. Пальцы скользнули по щеке — кожа уже начала остывать, становилась восковой, неестественно гладкой. — Ты был хорошим другом, — сказал Хенджин, закрывая чёрный пластиковый мешок. Молния застегнулась до конца — медленно, чтобы не зажевать ткань. — Но хорошие друзья — лучшая краска. Пальцы Чонина, завернутые во влажную ткань, отправились в морозилку. Отдельно от продуктов. Свой ящик, подписанный маркером: «Детали. Не трогать». Руки были вымыты — дважды, с мылом, потом с хирургическим антисептиком. Одежда сменилась на чистую — чёрную футболку без рисунка, мягкие домашние штаны. Пластиковый фартук, перчатки и бахилы отправились в печь, корчась и плавясь в оранжевом пламени. В мастерской снова запахло костром и сладкой горелой пластмассой. А после — мольберт с чистым холстом. Бетховен закончился. На проигрывателе мягко щёлкнуло, и игла поднялась, вернувшись в исходное положение. Чёрный угольный карандаш чиркнул по холсту. Глаза — широкие, с чуть опущенными уголками. Линия скул — мягкая, почти детская. Изгиб шеи — тонкий, изящный. Хенджин замер. Словно вспоминал что-то важное. В голове всплыло лицо Чонина за ужином. Как тот улыбался — спокойно, немного застенчиво, с доброй теплотой. Как откинул волосы со лба привычным жестом, когда они упали на глаза. Как спросил: «Ты правда Сынмину не расскажешь, что я приходил? А то он меня к тебе ревнует». Улыбка тронула губы Хенджина — медленно, одними уголками. Набросок был закончен. Банка со свежей кровью открылась. Кисть макнула в густую темно-алую жидкость. Первый мазок. Алый вышел идеальным. --- Телефон завибрировал в кармане. Кисть легла на край чаши. Экран засветился в руке. Минхо, 01:45 Ты спишь? Просто скучно. Может, созвонимся? Взгляд скользнул по сообщению. Минхо. Всё тот же Минхо — пишет поздно, когда не может уснуть, когда думает о нём. Скучает. Хочет слышать голос. Холст. Первый мазок — яркий, живой, ещё влажный. Банка с кровью, которая уже начала густеть, но всё ещё сохраняла тот самый оттенок — тёмно-рубиновый с синеватым отливом. Чёрный мешок в углу. Всё, что осталось от Чонина. Телефон отправился обратно в карман. Без ответа. — Не сейчас, Минхо, — сказал он пустоте мастерской. Голос был мягким, почти ласковым. — Сейчас я работаю над другом. Новая кисть легла в пальцы. --- Мастерская молчала. Только редкие капли с потолка падали в ведро — старый ритм, почти метроном. Будто дом отсчитывал время, которое осталось у Чонина на этом свете. Хенджин стоял перед холстом, дыша медленно и глубоко. В правой руке — широкая плоская кисть из щетины. Левая придерживала чашу с кровью, сквозь керамику чувствовалось последнее тепло, которое ещё не успело уйти. Кровь Чонина была особенной. Не такой густой, как у других, — будто в ней было меньше железа, больше воды. Она ложилась на холст прозрачнее, нежнее. Идеально для портрета. Кисть опустилась в чашу. Щетина жадно впитала жидкость, потяжелела, потемнела. Она поднялась, и капли срывались с её кончиков, падая обратно — вторили потолку. — Ну что, Чонин, — прошептал он холсту. — Давай делать тебя бессмертным. Первый мазок. Кисть провела снизу вверх — длинная, уверенная дуга от левого нижнего угла почти к центру. Кровь легла густо, маслянисто, с небольшими проплешинами, где щетина не донесла достаточно. Нажим усилился, размазывая, втирая в волокна холста. В первые секунды она блестела как свежий лак — влажная, зеркальная, отражающая свет лампы. Но потом начала впитываться, оседая матовым, бархатистым слоем. И цвет. Боже, какой цвет. Не красный. Не бордовый. Не алый. Он был всем сразу — глубоким, как старая рана, и ярким, как удар в лицо. На свету лампы в нём проступали фиолетовые тени, переходящие в черноту по краям. В тени холста, там, где слой был тоньше, он казался розоватым, почти телесным. — Чонин, ты прекрасен, — сказал Хенджин, облизывая губы. Кончик языка коснулся металлического привкуса в воздухе. — Даже мёртвый, ты даришь мне лучшее, что у тебя было. Работа была быстрой, но без суеты. Каждое движение — выверенное, как у хирурга. Каждый мазок — на своём месте. Второй мазок — параллельно первому, чуть короче, чуть ближе к краю. Третий — перекрывающий, создающий объём. Пока без лица. Сначала фон — тот самый воздух, в котором будет существовать портрет. Кровь смешивалась с каплей воды — чтобы оттенок стал прозрачнее, похожим на акварель. И с каплей спирта — чтобы не свернулась раньше времени. Слои ложились один за другим. Первый — жидкий, почти размытый. Второй — плотнее, гуще. Третий — лессировочный, полупрозрачный, который придавал глубину. Запах стоял тяжёлый — смесь крови, спирта и горячего холста. Голова могла бы закружиться, если бы у Хенджина была нормальная голова. Но его голова работала чётко, ясно, холодно. Через двадцать минут фон был готов. Изысканный, дымчато-алый градиент — от почти чёрного по краям до густого малинового в центре. Он напоминал закат. Или восход. Или момент между жизнью и смертью, когда душа ещё не поняла, что тело уже не дышит. Хенджин отступил на шаг, скрестил руки на груди, наклонил голову к плечу. — Красиво, — сказал он холсту, оценивая. — Но это лишь стена. Теперь нужна душа. Кисть сменилась. Тонкая, колонковая — № 2, из натурального ворса, мягкая и упругая одновременно. Такими рисуют ресницы и прожилки на листьях. Такими пишут кровь, когда каждая линия должна быть живой. Кисть макнула в свежую кровь, без добавок. И принялась за лицо. --- Он рисовал Чонина. Не того Чонина, который лежал сейчас в чёрном мешке за его спиной — с пустой грудной клеткой, переломанными рёбрами и отделёнными от тела конечностями. Другого. Живого. Того, что смеялся за ужином, запрокинув голову. Того, что откидывал волосы со лба, когда они падали на глаза. Того, что спрашивал про Сынмина — смущённо, чуть виновато, будто извинялся за то, что любит не Хенджина. «Ты правда не расскажешь?» — Не расскажу, — вслух ответил Хенджин холсту. — Твой секрет умрёт вместе с тобой. Кровь ложилась тонкими, нервными линиями. Глаза. Кисть начала с них — потому что глаза это душа, а душу он хотел забрать себе. Два тёмных миндалевидных пятна, чуть асимметричных — левый глаз всегда был чуть меньше правого, Хенджин знал это. Он рисовал не по фотографии. Он рисовал по памяти — идеальной, фотографической, выжженной в мозгу за годы дружбы. Радужку один влажный мазок наметил, потом второй, третий — наслаивая, пока она не стала глубокой, почти чёрной. А блики остались чистым холстом — два крошечных белых пятнышка, которые создавали иллюзию жизни. Пока не высохнет — глаза Чонина смотрели на Хенджина в упор. Скулы. Почти прозрачный слой, растушёванный подушечкой пальца. У Чонина был нежный румянец — розоватый, чуть припухлый, как у подростка. Капля крови размазалась по холсту широким, круговым движением, потом промокнулась чистой тряпкой, оставляя только лёгкий оттенок. Идеально. Нос. Аккуратный, прямой, без горбинки — пара тонких линий определила его форму, тень под ним добавила объёма. Губы. Чуть приоткрытые, будто Чонин собирался что-то сказать — тонкой линией, почти без нажима. Кисть провела по форме верхней губы, потом нижней, потом добавила каплю в уголке рта — будто слюна. Или кровь. Или и то, и другое. Шея. Длинная, изящная, с едва заметным кадыком. Вертикальные мазки, почти касание холста. А потом две тонкие параллельные линии — там, где перерезал сонную артерию несколько часов назад. Намёк. Знак. Подпись для того, кто поймёт. Волосы. Сотнями тонких, быстрых мазков — каждый как удар пульса, как вдох, как последний выдох. Кисть № 2 макалась в кровь каждые три-четыре движения. Волосы Чонина были прямыми, гладко зачёсанными назад — кисть передавала их гладкость и порядок, высокий открытый лоб. Он рисовал их с нежностью, почти с любовью. Прошёл час. Потом второй. Хенджин не замечал времени. Он вообще не замечал ничего, кроме холста, кисти и цвета. Бетховен давно закончился, пластинка крутилась впустую, шипя иглой по пустому винилу. Ей не придали значения. Ему не нужна была музыка. Кровь звучала громче. Когда портрет был почти готов — оставалось только добавить последние акценты, — Хенджин снова отступил. Тишина длилась минуту. Пять. Десять. Чего-то не хватало. Голова склонилась к левому плечу, привычный жест. Глаза прищурились. Мысленный палец провёл по каждой линии, каждому мазку. И ответ пришёл сам собой. — Слёз, — сказал он вслух. — Ему идут слёзы. Мизинец макнул в чашу. На кончике пальца повисла капля — густая, почти чёрная при таком освещении, с металлическим блеском по краю. Палец поднёсся к холсту — туда, где левый глаз Чонина смотрел на него. Капля аккуратно поставилась на щеку. Чуть ниже глаза. Потом — медленное, плавное движение вниз, от скулы к подбородку. Кровь потекла по холсту, впитываясь в волокна, оставляя за собой влажный, блестящий след. Как настоящая слеза. Идеально. — Теперь ты будешь плакать вечно, — сказал Хенджин Чонину на холсте. Голос был тихим, почти нежным. — Это больше, чем я мог бы дать тебе при жизни. Подпись в правом нижнем углу: «HJ. Красный № 15». Тонкой кистью, кровью же. Выдох. Руки опустились. Хенджин стоял перед картиной, скрестив руки на груди, чуть покачиваясь с пятки на носок. В мастерской пахло кровью, скипидаром, спиртом и тишиной. Глухой, плотной тишиной леса за окнами. Дождь кончился. Луна, скрытая за плотными облаками, почти не давала света — только размытое серое пятно на потолке, не способное проникнуть дальше первого ряда стеллажей. Но даже этого скудного свечения хватило, чтобы тени от мольбертов вытянулись по полу длинными искажёнными пальцами. Чонин на картине улыбался. Той самой спокойной, застенчивой улыбкой — доброй, мягкой, без капли хитрости — с которой вошёл сюда несколько часов назад. Он смотрел на Хенджина — и, казалось, не знал, что мёртв. Хенджин улыбнулся в ответ. --- В кармане снова завибрировал телефон. Экран засветился в темноте. Минхо, 02:12 Ты игноришь меня? Ну ладно, спокойной ночи. Взгляд скользнул по сообщению. На фотографию Минхо в кружочке — серьёзное лицо, острый взгляд, твёрдые линии челюсти. Потом — на портрет Чонина. На кровавую слезу, застывшую на щеке. На алый фон, который всё ещё пах тёплым железом. Пальцы забегали по экрану. Хенджин, 02:14 Прости, работал. Ты не представляешь, какая красивая вещь у меня получилась. Завтра покажу. Обещаю. Отправлено. Телефон — в карман. Чёрный мешок в углу. Хенджин присел на корточки, провёл ладонью по пластику — шершавому, холодному, с влажным пятном внизу (что-то протекало). — Останется убрать, — сказал он тихо. — Как всегда. Мешки в багажник. Багажник — к реке. Река — не спрашивает. Старый маршрут, отработанный до автоматизма. Ни одного трупа не нашли за пять лет. Никто не ищет там, где нечего искать. Но это утром. Сейчас Хенджин просто стоял и смотрел на своё творение. Портрет Чонина — живой, тёплый, улыбающийся — смотрел на него из рамы, и в его глазах не было ни страха, ни боли, ни упрёка. Только бесконечная, безмолвная благодарность. Портрет. Мешок. Портрет. В голове пронеслась мысль: «Интересно, какого оттенка кровь у Минхо?» Свет погас.