Неидеальные, как в правде

      За дверью в главном зале мелодичный голос Лидии эхом отдаёт команды младшекурсникам:       — Сюда белые цветы... Повыше, Лион! Угол свободен, а ты крепишь всё в одном месте. Кира и Мэри, несите ещё лент, мы свяжем их вместе и... Цвета? Берите любые. Сделаем из них переплетение связок — такие же неидеальные, как в правде, — она делает паузу с особым ударением. — Роуэн! Кристиан! Мне нужно тридцать скатертей жемчужного цвета. Две из них — на преподавательский стол, одна на императорский. Размеры вы знаете? Замечательно. Сто девяносто три жемчужных накидки на стулья с узорами на спинках и лентами. Возьмите с собой Лиона и Кассия. Им нужно выплеснуть энергию, иначе за очередной поломанный цветок — пойдут помогать убираться в саду и бороться с пылью дорожек. Амелия, аккуратно поставь посуду на стол... Проклятье, Лион!       — Лидия, чай остывает, — раздаётся спокойный голос.       — Твой чай, Лорен, уберегает меня от массового убийства вертлявых подростков.       Всё это — как будто в другом измерении.       Глухо и далеко.       Окружающий мир денно и мощно напоминает о приближении самой тёмной ночи в году: суета, отражающиеся от стен шёпотки и вера в исполнение желаемого, зажмуренные глаза и сжатые кулаки — лишь бы точно сбылось. Звуки бегающих студентов с очередными поручениями, или догоняющих преподавателей, вымаливающих пересдать экзамен за оставшиеся часы. Обсидиановая Академия еле заметно вибрирует от энергии, слегка трещат углы и переливом звучат окна, двери хлопают, скрипят старые механизмы, слышны тихие напевы песен.       Айден с раннего пробуждения чувствует покалывание в кончиках пальцев и желание что-то сделать, отдающее зудом по всему телу. Это чем-то напоминает тревогу — от того сначала не получается расслабиться, но после пришло странное и непрошеное желание.       Что сделать?       Возможно, сейчас ответ перед ним. Если свалить всё на магию — тени давно знали. Поняли раньше, чем Айден. И это почему-то немного злит. Как будто нечестно, что первым осознал не он, а чернильное одеяло, которое с первой встречи намекало на нечто выходящее из системы. Николас в принципе весь такой — выходящий из системы и стандартов высшего общества. Не стремящийся к власти, собирающийся уехать подальше от столицы, служить куда-то на окраине. Как будто теперь поэтический кружок отпустит его. Как будто, имея в лучших друзьях наследного принца и разделяя с ним связку, есть шанс жить тихо.       В комнате оседают запахи, щекочущие нос: апельсин, еловые ветви, сладость таявшего шоколада, пыль, слабо мерцающая в свете лампы, чернила, которыми написаны строки стихов. Кокетливые ухмылки-улыбки в предвкушении, неиссякаемый выбор оттенков для зимнего бала, шелест мишуры и ветвей, причудливые огоньки гирлянд — всё остаётся в параллельной плоскости реальности.       А здесь — Николас.       Идеальная связка. Шоколад и стихи. Ворчание с утра, игнорирование будильника и смятые простыни. Мигрени, которые ещё немного — и сведут того с ума. Недоумение в кристальных глазах: как кому-то может быть достаточно его, помятого и проблемного. Дурного и такого уже родного. Родинки на светлой спине, ухмылки, подобные яркому рассвету, крепкие руки, которые не раз и не два держали за плечи, не давая Айдену совершить непростительное.       Николас сидит на подоконнике, поджав колени к груди, и трёт виски. Лицо бледнее обычного, под глазами фиолетовые разводы. На голове — нелепая новогодняя шапка с маленьким колокольчиком на конце. Светлые волосы выбиваются из-под неё, падают на лоб. При каждом движении колокольчик тихо позванивает.       Айден опирается на дверь и смотрит.       Завороженно наблюдает за бликами солнца в светлых прядях и хочет пропустить их сквозь пальцы — от чего взгляд приходиться отводить.       Они мягкие?       Это непоколебимая уверенность и отсутствие страха, потому что здесь — безопасно. Потому что рядом — дом. Заметить — прочувствовать — малейшие изменения в другом. Сберечь. Клятвенно заверить, что навсегда — не шутка, когда их произносит тот, кто верит. Легко и непринуждённо заявить: «У тебя на закате глаза становятся карими, почти золотистыми по краям». Назвать смертоносную тьму уютным одеялом и успокаиваться, только закутавшись в него.       Ник.       — Голова? — Айден знает ответ, ярость на отца Николаса вспыхивает безудержно — быстро гаснет.       Николас кривится и кивает. Потом вдруг смотрит на Айдена как-то иначе — напряжённее и сосредоточеннее. По связке скользит что-то невнятное, сбивчивое. Айден не успевает разобрать.       — Иди сюда, — голос чуть хриплый.       Айден делает шаг. Потом ещё один. Останавливается в шаге от подоконника. Не знает, куда деть руки. Сердце бьётся где-то в гортани — он не понимает почему.       Глаза — прозрачные, уставшие и темнеющие в приглушённом свете, но такие живые И в них — что-то, чего Айден раньше не видел.       — Ты знаешь, — Николас замолкает, чуть наклонив в бок голову.       — Что?       — Сегодня самая тёмная ночь в году.       — Знаю.       — И по легенде, если загадать желание и очень сильно зажмуриться...       — Я в курсе, Ник.       Николас нервно усмехается. Колокольчик звенит — резко, коротко. Пальцы его дрожат, когда он тянется к шарфу Айдена. Берётся за край — мягкую шерсть, выцветшую от времени. Сжимает.       Айден замирает.       Потому что Николас смотрит так, будто собирается прыгнуть в пропасть. Решительно. Окончательно. По связке — острая, оглушающая волна: страх пополам с отчаянием и ещё чем-то неуловимым.       — Ник, что ты...       Николас зажмуривается — сильно-сильно, почти до боли — и тянет Айдена на себя. Их носы сталкиваются, шапка съезжает набок, колокольчик звенит где-то совсем близко, холодит щёку. А потом губы Николаса — тёплые и сухие — неловко и правильно прижимаются к губам Айдена.       Это длится одну секунду. Или вечность. Айден не знает.       Он не замечает в какой момент оказывается так близко, окружённый ароматом цитрусов и хвои. Слышит, как часто дышит Николас через нос. Ощущает, как дрожат его пальцы на шарфе. И как по связке — дробно, панически — бьёт вопрос: «Всё хорошо?».       Ник, который заливается соловьём о своих свиданиях, девушках и опыте. Но целует так — как будто Айден может сломаться от чего-то более. Так — как будто любит.       Николас отстраняется с выдохом. Не отходит — просто отрывается губами. Веки всё ещё плотно сжаты, ресницы дрожат. Лицо — растерянное и уязвимое. Он не открывает глаза.       — Прости, — шепчет он. Голос ломается. — Я... проклятье. Прости. Не знаю, зачем... Ты можешь уйти, я пойму.       Он даёт Айдену выбор. Возможность перечеркнуть, оттолкнуть, сделать вид, что ничего не было. Сжатые кулаки и белеющие костяшки выдают напряжение. Но он не давит. Не требует. Не открывает глаз.       Айден не помнит, чтобы когда-то думал так быстро и так медленно одновременно.       Он никогда не целовался. В его жизни было слишком мало места для чего-то подобного. Слишком много всего другого — неуправляемая магия, храм, смерть старшего брата, бесконечная гонка в поисках виновных.       Но сейчас — Николас.       Вчера. Завтра. Через неделю. Месяц. Год. Десять лет.       В восемьдесят семь всё ещё Николас.       И это то, во что Айден верит.       Николас, который только что дал ему шанс всё прекратить.       Руки двигаются сами. Неуверенно — Айден понятия не имеет, что с ними делать. Они ложатся на плечо и талию Николаса. Пальцы чувствуют ткань свитера, тепло под ней, острую кость плеча.       Но что, если прекращать не хочется?       Николас вздрагивает. Глаза распахиваются — ошеломлённые и неверящие. Как будто Айден не ответил бы ему в каждой вселенной. Как будто — мираж или галлюцинация измученного мигренями мозга. Как будто Айден сейчас должен был оттолкнуть его, накричать, уйти и стереть что-то важное.       Айден дёргает связь на себя — тиснее, ближе, теплее. И по ней идёт не вопрос, а ответ. Медленный. Уверенный.

«Да».

      Мурашки щекочут затылок, щёки и переносица горят, окрашиваясь в пудру. В глазах напротив что-то светлеет, кроме безысходности и тревоги.       — Айдз... — выдыхает Николас. Тихо. Почти беззвучно. — Ты не ушёл.       — Нет, — отвечает Айден. Голос не слушается, булькает, но он всё равно говорит. — Не ушёл. И не уйду.       И тогда Айден делает шаг сам — или его снова тянет Никола. Губы сходятся во второй раз. И это уже не одно короткое касание.       Николас стонет — громко, страдальчески, и в этом звуке столько облегчения, что у Айдена перехватывает дыхание. Николас целует чуть более торопливо, чем в первый раз, чуть жаднее и лихорадочнее, но всё ещё осторожно — словно боится, что Айден передумает. Большим пальцем гладит левую скулу, а другую руку увереннее запутывает в тёмных волосах. И Айден пытается как-то ответить, одновременно дышать и не умереть от чувств.       Потому что, если это подразумевают, когда мечтательно говорят о поцелуях — Айден удивляется, как все вокруг не сошли с ума.       А может, это просто Николас.       Колокольчик звенит. Шапка сползает окончательно.       Айден приоткрывает рот, и язык Николаса вопросительно скользит по краям губ, не решаясь войти. Спрашивает и молит одновременно. Айден чувствует это — и сам толкает язык навстречу.       Николас уступает.       По связке — взрыв. Облегчение и незамутнённая радость, угольки желания и нежность до одури. Пахнет дурманяще: цитрусами, ёлкой и сладостью. Воздух раскалился. Айден проводит по дёснам Николаса, слышит хлюпающий, смущающий звук и ощущает волну ответного смущения.       Айден чувствует касания каждой клеткой. Дрожь на грани. Пальцы на затылке — тёплые, чуть влажные от волнения, царапающие кожу.       Николас пил согревающий чай. С облепихой, малиной и апельсином. Оседающий на языке Айдена.       Они отстраняются одновременно. Дышат тяжело, сбивчиво. Горячо. Лбы соприкасаются, ресницы мешают смотреть в глаза — слишком близко.       — Проклятье, — выдыхает Николас и смеётся — счастливо, испуганно, звонко. — Я... Бездна, Айден. Я думал, ты меня убьёшь.       — Ещё успею, если ты сейчас не выпьешь обезболивающее и не ляжешь спать, — фыркает беззлобно. Говорить внятно сложно, но он всё равно напоминает, — Тебе нужен отдых.       Николас возмущенно приподнимает бровь. Айден пытается сдержать рвущуюся ухмылку. Краснеет ярко и говоряще шеей, переносницей и ушами. Это выдаёт его с головой.       — О, Безликий, — шепчет Николас. Глаза становятся огромными с неким осознанием. — Айден, твой первый поцелуй. Почему ты не остановил меня?       — Не хотел.       Просто и честно.       Николас закрывает лицо руками и жалобно воет.       — Я только что украл твой первый поцелуй в красной шапке со снежинками и с привкусом позднего обеда.       — Николас.       Он хихикает и выглядывает из-за ладоней. Глаза шальные и блестящие — то ли от смеха, то ли ещё от чего.       — Ты в порядке?       Айден смотрит. На пунцовые скулы. На спутанные волосы. На припухшие губы.       — Да, — говорит Айден. А потом добавляет то, что отдаётся ударами сердца внутри и подтверждается магией под кожей, — с тобой — да.       Снаружи, где-то далеко, Лидия продолжает командовать, Лорен заваривает чай и листает энциклопедию с подробной анатомией селезёнки, студенты бегают с поручениями, Роуэн и Кристиан пытаются найти недостающую скатерть, Обсидиановая Академия живёт и собирает тайны по углам.       Но здесь, в этой комнате, обнятые засыпающим солнцем — только они.       И у Айдена впервые в жизни есть ясный ответ на вопрос.       Что сделать?       Остаться.