Выход из системы

      Клиника Мэган в Уотсоне, как всегда, встретила меня какофонией звуков и запахов. Было около двух часов ночи, но для рипердоков это самый разгар рабочей смены. Специфический аромат медицинского спирта, жжёной синтетики и дешевой лапши ударил в нос. В дальнем кресле мычал какой-то перекачанный бандит из «Шельм», пока автоматический скальпель с противным жужжанием выковыривал деформированную пулю из его кибернетического плеча.                    Я проскользнула внутрь, плотно закрыв за собой дверь, и скинула капюшон.              Мэган, перепачканная по локоть в машинном масле и искусственной крови, обернулась. Увидев мое лицо, она замерла. Её золотые Kiroshi сузились, сканируя мое состояние. Она бросила инструменты прямо в стерилизатор, не заботясь о брызгах, и быстро подошла ко мне.              — Кэтти? Мышонок, что случилось? На тебе лица нет, ты белая как лист бумаги. Этот твой парень тебя обидел? Клянусь, Ройс его на ленточки порежет!              Я схватила её за холодную хромированную руку. Мои пальцы тряслись так сильно, что её сервомоторы тихонько зажужжали, компенсируя мою дрожь.              — Мег. Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас. Это вопрос жизни и смерти.              Она мгновенно стала серьезной. Вся её напускная легкость испарилась. Жестом прогнав стонущего бандита («Выметайся, обезболивающее я тебе вколола, жить будешь, деньги скинешь на счет!»), она затащила меня за ширму, в свою жилую зону, и с лязгом задвинула тяжелую шторку.              — Говори.              И я выпалила всё. Плотина прорвалась. Я не стала скрывать ничего: ни про то, что мой милый, нежный Леви — это неуловимый Pure, враг корпораций номер один. Ни про серверы «Биотехники» и «Милитеха». Ни про «Арасаку», вшитый в бумагу жучок, слежку и ледяной ультиматум Накамуры. Я говорила быстро, глотая слова, задыхаясь, боясь, что если остановлюсь хотя бы на секунду, то просто рухну на пол и разрыдаюсь от бессилия.              Мэган слушала молча. По мере моего сбивчивого рассказа её челюсть сжималась всё сильнее, а хромированные пальцы нервно, отбивая рваный ритм, барабанили по бедру. Когда я закончила, повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как гудят неоновые лампы на потолке.                    — Ебануться... — наконец, с искренним, глубинным чувством произнесла риперша, проводя ладонью по лицу. — Кэтти. Ты... ты просто сумасшедшая. Ты с разбегу запрыгнула в блендер, полный корпо-акул.                    — Я знаю, Мег. Я дура. Но мне нужно исчезнуть. У меня есть время до восьми утра. Если я просто сбегу, соберу сумку и уеду, они всё равно найдут меня. Они отследят любую транзакцию, любой пинг, любой фоновый запрос от моего железа.                    Я посмотрела ей прямо в глаза, и в моем взгляде была абсолютная, выкристаллизованная отчаянием решимость.                    — Вырежи из меня всё, Мег.                    Мэган отшатнулась, словно я ударила её наотмашь.              — Что?! Кэт, ты рехнулась? Твою кастомную деку? И нейропорт?! Детка, это же твой шедевр! Это хирургическая интеграция высшего уровня! Если я выдерну платиновые нити из твоего ствола головного мозга, ты... ты станешь куском мяса! Ты ослепнешь в цифровом мире! Ты не сможешь даже вызвать лифт или открыть дверь без физического ключа!                    — Я хочу стать мясом, — жестко, не моргая, отрезала я. — Мой парень — мясо. И он самый свободный человек в этом проклятом городе. Я люблю мясо! Пока во мне есть чипы, пока у меня есть MAC-адрес, я — собака на поводке «Арасаки». Сделай это, Мег. Пожалуйста. Или я клянусь, я пойду в общагу и вырежу это из себя сама, кухонным ножом перед зеркалом.                    Она долго смотрела на меня. В её золотых глазах боролись профессиональный ужас хирурга перед добровольной деградацией плоти и безграничное понимание подруги. Она видела, что я не блефую. Наконец, она тяжело, обреченно вздохнула.                    — Ты знаешь, что анестезия для такой глубокой экстубации будет... почти нулевой? — её голос дрогнул. — Я не могу вырубить тебя полностью. Мне нужно мониторить отклик твоей центральной нервной системы в реальном времени. Один неверный срез, и я парализую тебя ниже шеи. Ты будешь чувствовать всё.                    — Я вытерплю, — твердо сказала я, стаскивая толстовку.                    Через десять минут я уже лежала на холодном, жестком хирургическом кресле лицом вниз. Мэган сбрила волосы на моем затылке. Ледяной спрей антисептика обжег кожу.                    — Кусай это, мышонок, — она вставила мне в зубы плотный, толстый резиновый валик. — Будет чертовски больно. Поехали.              Я не думала, что человек в принципе способен выдержать такую боль, не сойдя при этом с ума.                    Когда её микроинструменты вошли под кожу, вскрывая спайки вокруг нейропорта, мое тело инстинктивно выгнулось дугой. Это не было похоже на обычный порез, ожог или перелом. Это было так, словно кто-то безжалостно ковырялся в самой моей душе. Искры летели перед глазами, хотя они были крепко зажмурены. Я кричала, отчаянно мычала сквозь прокушенный резиновый валик. Слезы градом катились по щекам, смешиваясь с кровью, потом и едким дезинфектором.              Каждый раз, когда она отсоединяла очередную тончайшую платиновую нить от моего спинного мозга, меня било разрядом тока. Я проваливалась в спасительную, бархатную темноту обморока на секунду, а затем снова выныривала в агонию, задыхаясь от крика. Вместе с болью приходило нечто более страшное — я чувствовала, как мой внутренний интерфейс, мой верный цифровой голос, гаснет. Строки кода, которые я видела перед глазами рассыпались в пыль. Сигналы сети обрывались один за другим.                    Операция длилась четыре часа. Для меня они показались столетием в персональном аду.                    Когда всё наконец закончилось, я лежала на боку, свернувшись в позу эмбриона, тяжело, с надрывным хрипом втягивая воздух. Мой затылок горел адским огнем, туго перетянутый бинтами и био-пластырями. Но самое страшное было внутри.                    Я чувствовала себя абсолютно пустой. Оглушенной. В моей голове больше не было привычного фонового шума интерфейсов, не было температуры воздуха на периферии зрения, не было пингов сети. На меня обрушилась абсолютная, первобытная, пугающая до дрожи тишина. Я была слепа и глуха в мире, сотканном из данных.              Мэган сидела рядом на металлической табуретке, устало вытирая кровь со своих хромированных рук. На подносе перед ней лежал окровавленный кусок пластика и платины. Моя дека. Моя гениальность. Мой билет в высшую лигу, который чуть не стоил мне жизни.                    — Готово, — хрипло сказала риперша, и в её голосе слышались слезы. — Ты чиста. В тебе нет ни грамма металла, Кэтти. Ты теперь официально не существуешь. Твоего сигнала больше нет.                    Я попыталась улыбнуться, но пересохшие губы не слушались.                    — С... спасибо, Мег...                    — Молчи. Тебе нужен покой, — она бережно накрыла меня теплым термо-одеялом. — Ты останешься здесь. У Ройса есть скрытая комната в подвале, там мы храним... ну, всякую нелегальщину. Стены экранированы свинцом, ни один скан туда не пробьется. Там тебя никто не найдёт. Отлежишься, пока швы не схватятся.                    Следующие дни слились в один мутный, лихорадочный бред. Я проспала почти целую неделю, просыпаясь лишь для того, чтобы жадно глотать воду и принимать из рук Мэган таблетки. В горячечном бреду я видела Накамуру, который сканировал мою пустую комнату в общежитии, видела Леви, который бежал ко мне, но не мог дотянуться.                    Мэган знала своё дело. Она вколола мне какой-то армейский стимулятор регенерации с чёрного рынка, стоивший, наверное, целое состояние. Благодаря ему плоть срасталась пугающе быстро. На собаках заживает дольше, чем заживало на мне.              На восьмой день мой разум окончательно прояснился. Жар спал. Боль отступила, оставив лишь ноющую, тупую тяжесть в затылке и шрам, который теперь останется со мной навсегда.                    Я сидела на старом матрасе в бетонном подвале клиники, медленно жуя протеиновый батончик со вкусом картона, и думала. У меня не было пути назад. Моя жизнь инженера закончена. Моя квартира, мои конспекты, мое сытое будущее корпоративного раба — всё это перестало существовать в то утро, когда я не села в ави «Арасаки».                    Но у меня была цель.                    Я поднялась по скрипучей деревянной лестнице наверх, в клинику. Мэган как раз протирала инструменты под яркой лампой.                    — О, спящая красавица восстала из мертвых, — она тепло, с облегчением улыбнулась мне. — Выглядишь неплохо, мышонок. Уже не как труп трехдневной давности.                    — Мег... мне пора, — я подошла к ней и крепко, отчаянно обняла, уткнувшись носом в её плечо. — Я никогда, слышишь, никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты сделала. Ты спасла мне жизнь.                    Она похлопала меня по спине своей тяжелой, холодной рукой, громко шмыгнув носом.                    — Брось, Кэтти. Кто еще будет печь мне торты из настоящей муки на день рождения? — она отстранилась и посмотрела на меня с тревогой. — Куда ты теперь? Без хрома на улицах опасно.                    — У меня есть одно незаконченное дело. Самое важное в жизни.                    Я одолжила у Мэган старую куртку с высоким, глухим воротником, чтобы скрыть свежую повязку на шее, и немного бумажных наличных. Попрощавшись с единственной подругой, я вышла на улицу.                    Найт-Сити накрыл меня. Без нейро-фильтров, которые годами приглушали городскую какофонию. Звуки летящих машин, визг рекламных голограмм и тошнотворная вонь мусора обрушились на мои обнаженные органы чувств с невыносимой силой. Я вздрагивала от каждого резкого звука сирены, инстинктивно шарахалась от пролетающих над головой дронов-доставщиков. Я чувствовала себя голой, беззащитной улиткой, у которой оторвали раковину.                    Но в то же время... цвета неоновых вывесок казались непередаваемо ярче. Воздух, пусть и отдающий кислотой и выхлопами, ощущался острее, наполняя легкие. Я видела этот безумный, гниющий мир таким, каким он являлся.                    Пешком, постоянно оглядываясь и петляя по самым тёмным переулкам, я добралась до индустриальной зоны Кабуки. Я помнила маршрут наизусть. Тот самый неприметный транспортный контейнер среди гор ржавого металла.                    Магнитный замок на створках был старым. Раньше я бы открыла его за долю секунды, послав короткий импульс с деки. Но теперь интерфейса не было.              Зато у меня был брелок-отвертка и знания инженера. Я подцепила пластиковую панель замка. Внутри виднелась грубая плата. Я закоротила нужные контакты вручную — грязный, древний дедовский способ. Искры брызнули во все стороны, больно обожгли пальцы, запахло озоном, но замок с тяжелым лязгом открылся.                    Створки со скрипом разошлись. Матово-серая Mizutani Shion, пыльная и помятая после нашего сумасшедшего бегства от копов, всё еще стояла внутри. Ключи, как я и надеялась, Леви оставил в бардачке. Сама машина была абсолютно «чистой» — её цифрового следа больше не существовало в природе, мы с Леви об этом позаботились. Но если меня остановит патруль — я труп.              Значит, нельзя останавливаться.                    Я села за руль. Холодное кожаное сиденье всё еще хранило фантомный запах его парфюма. У меня перехватило горло. Я завела мотор, вжала педаль газа в пол и, подняв облако пыли, вырвалась из контейнера.                    Я ехала на юг. Прочь из Найт-Сити. Прочь от его неоновых огней, от сканеров «Дозора», от ищеек Накамуры. Я мчалась по бетонной трассе, сжимая руль до побеления костяшек, пока город не остался позади, превратившись в грязно-жёлтое, токсичное марево на зеркалах заднего вида.                    Пустоши встретили меня ослепительным солнцем и бесконечным морем раскаленного песка. У меня не было навигатора, я не знала точных координат лагеря Альдекальдо, но у меня была отличная зрительная память и большая надежда найти его. Я ориентировалась по изгибам высохшей реки, по причудливым силуэтам выветренных скал, по которым Леви вез меня в тот самый, счастливый день.                    Прошло почти два часа тряской, пыльной езды, прежде чем на горизонте сквозь дрожащий от зноя воздух показалась знакомая ржавая дозорная вышка.              Я сбросила скорость. И чем ближе я подъезжала, тем сильнее округлялись мои глаза. Челюсть непроизвольно отвисла.                    Это был не тот уютный, тихий лагерь на полсотни палаток, где дети играли с козами.                    Передо мной раскинулся настоящий, полноценный военный плацдарм.                    Сотни, нет... тысячи машин. Внедорожники, обшитые тяжелой бронеплитой, боевые багги с установленными на крышах пулеметами, грузовики технического обеспечения. Море пыли стояло в воздухе от постоянного движения техники. Я даже увидела боевой вертолет «Мантикора», чьи лопасти лениво вращались, и... боже… это что, настоящий парящий танк?!                    Я въехала в лагерь на черепашьей скорости. Вокруг царил организованный хаос. Везде были Альдекальдо, но выглядели они совершенно иначе. Это были не просто кочевники в потертых куртках. На них была первоклассная, тяжелая штурмовая броня. В их руках блестели электромагнитные винтовки, словно только что сошедшие с конвейера «Милитеха». Среди пыльных бойцов я то и дело замечала людей в облегающих корпо-костюмах со встроенными системами охлаждения — элитных нетраннеров, которые смотрелись в пустыне дико и инородно.                    Моя матово-серая Mizutani медленно катилась сквозь строй расступающихся людей. Они оборачивались. Они смотрели на меня сквозь лобовое стекло, и их взгляды были полны шока. На меня смотрели словно на призрака, восставшего из мёртвых.                    Я приоткрыла окно, заглушила мотор и вышла из машины. Тишина, повисшая вокруг меня, была почти осязаемой.                    Какой-то бородатый мужчина с тяжёлым пулеметом наперевес снял тактические очки, смачно плюнул на сухую землю и пробасил в образовавшейся тишине:              — Тьфу ты, блять! Похоже, исторический разъёб «Арасаки» отменяется!                    — Аа-ахх... — протяжно, с искренним, почти детским разочарованием отозвался второй здоровяк, опуская ствол дробовика.                    — Радуйтесь, имбецилы, — раздался строгий женский голос из толпы. — Вы хоть представляете, сколько наших людей сегодня останется в живых?                    — Неужели это она? — пронесся по толпе благоговейный шёпот. — Та самая девчонка?                    До моего лишённого имплантов мозга медленно, со скрипом, начало доходить происходящее.                    Леви. Мой сумасшедший, гениальный, отчаявшийся Леви.                    Он не просто прятался здесь. Он… собрал армию. Самую настоящую армию наёмников, кочевников и теневых хакеров. А я валялась в бреду в подвале Мэган…                    Я шла сквозь расступающуюся толпу, чувствуя себя абсолютно потерянной. Людей было невероятно много — тысячи суровых бойцов, готовых умереть.                    Я искала глазами знакомую палатку. И нашла её. Теперь она была не просто брезентовым домиком. Из-под её пологов змеились десятки толстых, экранированных кабелей, уходящих к гудящим мобильным генераторам. Палатка была превращена в нервный центр, в командный штаб предстоящей бойни.                    Я направилась к ней. Вдруг мне наперерез шагнула молодая девушка с яркими розовыми дредами и двумя крупнокалиберными пистолетами на бёдрах. Она посмотрела на меня долгим, серьёзным взглядом, затем вдруг мягко улыбнулась, положила ладони мне на плечи и крепко, с уважением поцеловала меня в лоб. Это было похоже на какое-то племенное благословение. Ритуал признания или типа того.                    Благодарно кивнув ей, я медленно откинула тяжёлый брезентовый полог.                    Внутри палатки царил полумрак, рассеиваемый лишь светом множества тактических голограмм и мониторов. За большим составным столом стояли пять человек. Воздух был спёртым от напряжения и сигаретного дыма.                    Двое мужчин в костюмах нетраннеров сосредоточенно вбивали команды в терминалы. Два суровых командира наёмников изучали карту Найт-Сити. Скиталец делал пометки стилусом на электронном планшете.                    А в центре всего этого стоял Леви. На нем был надет тяжелый бронежилет поверх серой футболки. Его лицо осунулось, глаза воспалились от бессонницы, губы превратились в жесткую, тонкую линию.                    — ...третья штурмовая группа заходит через сектор С, — холодным, мёртвым голосом чеканил Леви. — Нужно положить их лёд ровно на сорок секунд. Вам этого хватит. Ключи дешифровки протокола «Омега» следующие: Альфа-семь-ноль...              Он осекся.                    Мой шаг внутрь палатки был тихим, но они почувствовали это. Все пятеро одновременно подняли головы.                    Тишина, рухнувшая на штаб, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Голограммы продолжали мерцать, кулеры гудели, но люди превратились в статуи.              Судя по тому что я успела понять, они, должно быть, посекундно отслеживали весь внутренний трафик «Арасаки» и «Сетевого Дозора», слушая переговоры спецназа. Если бы меня схватили и повезли в Корпо-Плазу или в чёрную тюрьму, они бы узнали об этом мгновенно.                    Но меня не схватили. Я исчезла. И это время играло им на руку. Армия росла каждый день. Я могу только представить, как он сходил с ума от неизвестности.                    Он собирался штурмовать «Арасаку». Он собирался начать новую войну. Ради меня.                    От этой мысли по моему измученному телу разлилось такое горячее, пульсирующее тепло, что я едва не осела на землю. Он не бросил меня. Он просто пошел за кувалдой побольше.                    Скиталец медленно опустил планшет на стол. Его кибернетический глаз тихонько жужжал, фокусируясь на мне.                    — Охренеть... просто охренеть... — благоговейно, на выдохе произнес старый кочевник.                    Он вдруг резко толкнул одного из командиров наемников локтем в бок и показал ему красноречивый жест двумя перекрещенными руками на выход.                    Командир мгновенно отмер. Он схватил рацию с плеча:                    — Блять! Отмена! Группам Альфа и Браво — полная отмена! Глушите движки!              Они начали спешно, с нервными, облегченными улыбками вываливаться из палатки. Проходя мимо меня, нетраннеры смотрели на меня с таким ошарашенным, ничего не понимающим видом, словно я была багом в матрице.                    И вот мы остались одни.                    Леви стоял на другой стороне стола. Он был бледен как смерть. Его прозрачные глаза расширились до предела. Грудь судорожно, рвано вздымалась. Я видела, как в его глазах собираются слёзы, как дрожат его губы, не в силах вымолвить ни слова. Он не верил. Он думал, что я — голограмма. Что его воспалённый от недосыпа и горя мозг играет с ним злую шутку.              А затем он сорвался с места.                    Он обогнул стол так резко, что опрокинул стул. Я бросилась ему навстречу.                    Мы столкнулись на середине палатки. Его руки обвили меня, сжав с такой нечеловеческой, отчаянной силой, что у меня хрустнули ребра. Он оторвал меня от пола, зарываясь лицом в мои волосы, шею, плечи.                    — Кэт... Господи, Кэт... Кэт... — только и повторял он, как заведённый, срываясь на сдавленные рыдания.                    Я обняла его за шею, вцепившись пальцами в его бронежилет, и разрыдалась в голос. Я плакала от боли, которую пережила, от страха, что больше никогда его не увижу, и от абсолютного, захлестывающего счастья. Его объятия ощущались как дом. Как самая надежная крепость в мире. Я чувствовала колотящееся в его груди сердце, вдыхала его запах, и вся тяжесть последних восьми дней растворялась в этом моменте.                    Он медленно поставил меня на ноги, но не отпустил.                    Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его мокрые от слёз глаза.                    — Это всё... — я шмыгнула носом, указывая дрожащей рукой на голограммы города и шумящий снаружи лагерь. — Ты собрал целую армию? Армию, Леви... ради меня?                    Он смотрел на меня так, словно я была смыслом самого его существования.                    — Да, любимая, — прохрипел он, глотая слезы. — Я бы сжёг этот город дотла. Я бы разрушил Сеть. Я бы ни за что... никогда не позволил им причинить тебе вред. Я искал тебя, Кэт... я думал, я потерял тебя навсегда...                    Внезапно Леви опомнился. Паранойя и страх снова взяли верх. Он судорожно, трясущимися руками начал ощупывать мое тело. Его большие ладони скользили по моим плечам, рукам, талии, животу, ногам, проверяя, не сломано ли что-то, нет ли скрытых ранений.                    — Господи, Кэт, ты в порядке? Что они с тобой сделали? Что случилось? Где ты была всю неделю?! Они пытали тебя? — панически забрасывал он меня вопросами, не переставая ощупывать.                    Я смеялась сквозь льющиеся по щекам слезы. Я мягко взяла его лицо в свои ладони, большими пальцами стирая его слезы, и начала поглаживать его растрепанные волосы.                    — Я в порядке, милый... — мой голос звучал нежно, и на губах расцвела хитрая, счастливая улыбка. — Теперь я в полном порядке. Меня никто не поймал.                    Леви замер. Он вглядывался в мое лицо, пытаясь понять, как такое возможно. Его руки всё еще лежали на моих плечах.                    А затем его взгляд упал на высокий воротник куртки, который слегка съехал в сторону.                    Его глаза медленно, невероятно медленно расширились. Лицо снова побледнело. Он не дышал. Медленным, не верящим, дрожащим жестом он потянулся к моему затылку. Его пальцы коснулись края бинта и чуть отодвинули его.                    Он нащупал гладкую, покрытую свежим шрамом человеческую кожу там, где еще неделю назад был холодный металл платинового порта.                    Из его груди вырвался потрясенный, задушенный вздох.              — Кэт... — он отшатнулся на полшага, глядя на меня с первобытным шоком. — Боже мой... что ты сделала...                    — Тшшш... — я мягко приложила палец к его губам, не переставая счастливо улыбаться. — Я сняла ошейник, любимый.                    Леви смотрел на меня так, словно я была божеством, сошедшим на эту пыльную землю. В его прозрачных глазах плескалась такая буря эмоций, которую невозможно было описать. Там было благоговение перед моей жертвой. Там была боль за то, что мне пришлось пережить. Там была вина за то, что из-за него я потеряла дело всей своей жизни.                    И там была абсолютная, всепоглощающая, безграничная любовь.                    С тихим стоном он подался вперед. Его руки бережно, словно я была сделана из хрусталя, обхватили мое лицо, и он поцеловал меня.                    Это был поцелуй выживших. Отчаянный, соленый от наших смешавшихся слез, полный пережитой боли и невероятного, сокрушительного облегчения. Мы целовались так, словно пытались вдохнуть друг в друга саму жизнь. Словно хотели доказать самим себе, что мы здесь, во плоти, в реальности. Что корпорации проиграли, а мы — двое призраков, выбравших свободу, — наконец-то нашли друг друга.                    И в этот момент, в пыльной палатке посреди Пустошей, в объятиях человека, ради которого я пожертвовала всем, я поняла: я никогда в жизни не была так по-настоящему свободна.             

***

      Леви                    Я просто не мог перестать её трогать.                    Прошло два дня с того момента, как Кэт шагнула в мою палатку, перевернув весь мой мир с ног на голову. Два дня, как я заглянул в бездну абсолютного отчаяния и взлетел на вершину такого ослепительного счастья, что у меня до сих пор кружилась голова.              Армия рассосалась так же быстро, как и возникла. Когда я вышел из палатки, держа Кэт за руку, и объявил, что войны не будет, Пустоши взорвались рёвом. Никто не был разочарован. Наоборот. Наёмники, кочевники, нетраннеры, все вдруг поняли, что сегодня им не придется хоронить своих друзей. Большинство машин и танков с рёвом разъехались еще до заката первого дня, оставив после себя лишь перепаханную землю.                    Остались только свои. Те самые безбашенные, весёлые ребята из клана Альдекальдо и пара десятков наёмников, которые решили, что отмена апокалипсиса — это отличный повод закатить вечеринку. По ночам они жгли костры, пили контрабандный алкоголь и пели песни под гитару, празднуя жизнь.                    А мы с Кэт… мы просто были вместе.                    Я физически не мог отойти от неё ни на шаг. Моя паранойя, мой животный страх потерять её, всё еще эхом гуляли в крови. Я постоянно обнимал её, брал за руку, целовал в висок, просто чтобы убедиться — она здесь. Она настоящая. Она тёплая.                    Сейчас мы сидели прямо на земле, в тени большого тента на краю лагеря. Солнце жарило вовсю, но легкий ветерок приносил спасительную прохладу. Кэт сидела между моих ног, прислонившись спиной к моей груди. Я обнимал её обеими руками, зарываясь носом в её волосы, вдыхая её сладкий родной запах.                    На её скрещенных ногах, как на троне, развалилась Роза. Коза сыто жмурилась, пока Кэт бережно, методично расчёсывала её белую шерсть старой жёсткой щёткой.                    — Я до сих пор не могу в это поверить, Леви, — Кэт отложила щётку и почесала козу за ухом. — Ты собрал тысячи людей. Танки. Ави. Как? Откуда у тебя такие связи? Я думала, ты работаешь один.                    Я улыбнулся, прижимаясь губами к её макушке.                    — Я и работал один. У меня не было армии, милая. У меня было только моё имя.                    — Твоё имя? — она чуть повернула голову, чтобы посмотреть на меня.                    — Когда ты пропала... — мой голос на секунду дрогнул, но я заставил себя продолжить, крепче сжимая её талию. — Когда я понял, что «Арасака» загнала тебя в угол, я пришел к Скитальцу. Я всё рассказал ему. Он назвал меня сумасшедшим. Сказал, что это самоубийство. А потом он сел за свою старую рацию, вышел на открытые каналы теневой сети и просто сказал: «Pure зовёт. «Арасака» должна умыться кровью».                    Кэт затаила дыхание.                    — И они пришли, — тихо продолжил я, поглаживая ее по плечу. — Те, кому я бесплатно сливал данные о конвоях. Наемники, чьи семьи я вытащил из долговых ям. Хакеры, для которых ник Pure был символом того, что систему можно сломать. Враги корпораций, анархисты, кочевники. Они откликнулись на зов. Все они приехали сюда, готовые помочь.                    Она опустила глаза. Я видел, как дрожат ее ресницы.                    — А я в это время валялась в подвале у Мэган, истекая кровью, и думала, что моя жизнь кончена, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала горечь. — Если бы я знала... если бы я только могла послать сигнал...                    — Ш-ш-ш, — я мягко, но настойчиво повернул её лицо к себе и поцеловал в нос. — Ты всё сделала правильно. Ты обманула их всех. Ты выбрала свободу. Твой поступок — это самое смелое, что я видел в своей жизни.                    Я чуть отстранил воротник ее куртки. Там, на шее, уходя в затылок, краснел тонкий, аккуратный шрам — след от удаленного порта. Я мысленно благодарил эту Мэг, кем бы она не была.              Я наклонился и медленно, с бесконечной нежностью прижался губами к этому шраму. Оставил один влажный, долгий поцелуй. Затем второй.                    Кэт тихо выдохнула, откидывая голову мне на плечо, подставляя шею под мои губы.                    — Я люблю тебя, Кэт, — прошептал я, чувствуя, как бьется венка под её кожей. — Больше жизни. Больше всего на свете. Я никогда тебя не отпущу.                    Она накрыла мои руки, обнимающие её, своими ладошками, и крепко сжала.                    — Тебе и не придётся, Леви.                    Кэтрин              Рядом с ним я чувствовала себя невероятно, пугающе легкой.                    В моей голове больше не гудели сервера. Не выскакивали всплывающие окна с вероятностями и прогнозами. Я больше не была Ivory. Я была просто Кэт. И я была так невозможно, так абсолютно любима.                    Леви не отпускал меня ни на секунду. Раньше я шарахалась от людей, избегала прикосновений, задыхалась от чужого внимания. Но его постоянные поцелуи, его объятия, то, как его большая рука всегда ложилась мне на поясницу, когда мы просто шли рядом — всё это ощущалось как броня. Как самый надежный файрвол в мире.              Осознание того, что он никогда не перестанет так на меня смотреть, наполняло моё сердце теплом, расплавляя последние льдинки страха.                    К концу дня, когда раскалённое солнце начало клониться к горизонту, окрашивая марсианские пейзажи Пустошей в багровые и золотые тона, мы пошли гулять.                    Мы шли по краю высохшего каньона, держась за руки. Ветер трепал наши волосы.                    — Значит... Аризона? — спросила я, счастливо улыбаясь, пиная мелкий камешек.                    — Аризона, — уверенно кивнул Леви, сплетая свои пальцы с моими. — Корпорации там не имеют почти никакой власти. Скиталец говорит, что Альдекальдо планируют сниматься с лагеря через пару дней. Мы поедем с ними. Может построим там дом, или мастерскую. Ты сможешь заниматься инженерией, собирать двигатели, чинить технику. Если захочешь. Что угодно. А я... я буду рядом, буду помогать…                    Слова «построить дом» прозвучали так просто и так сладко. В голове мгновенно вспыхнула картинка: тихий деревянный дом, запах свежей стружки и далёкий детский смех за стеной. Жизнь, о которой в Найт-Сити даже не мечтают. Уши мгновенно загорелись. Я постаралась не подать виду и просто слушала.              Внезапно на мой нос упала капля.                    Я удивленно моргнула. Затем ещё одна капля упала мне на щёку, а третья — Леви на лоб.                    Я подняла голову. По небу, прямо на фоне сияющего закатного солнца, плыла небольшая, пушистая туча.                    — Это что... дождь? — не веря своим глазам, прошептала я.                    — Солнечный дождь, — рассмеялся Леви, поднимая лицо к небу.                    Капли забарабанили по сухой земле, поднимая в воздух непередаваемый, сладковатый запах прибитой пыли. Я инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая жжения. В Найт-Сити дождь всегда означал кислоту, разъедающую одежду и кожу.                    Но эти капли были тёплыми. И абсолютно чистыми.                    Я рассмеялась. Звонко, от всей души. Я отпустила руку Леви, раскинула руки в стороны и закружилась на месте, подставляя лицо под эти тёплые, слепые капли. Солнце светило сквозь водяную пыль, создавая вокруг нас крошечные, мерцающие радуги. Леви смотрел на меня, замерев, и смеялся вместе со мной, его глаза светились таким обожанием, что у меня перехватило дыхание.                    Но Пустоши переменчивы. Легкий солнечный дождик за несколько секунд превратился в настоящий, тёплый ливень.              — Ой! — взвизгнула я, когда тяжелые струи воды мгновенно промочили мою футболку насквозь.              — Бежим! — крикнул Леви.                    Он схватил меня за руку, и мы, хохоча, визжа и спотыкаясь, помчались к лагерю. Мы бежали сквозь стену тёплой воды, скользя по намокшей глине, задыхаясь от смеха.                    Мы ворвались в нашу палатку, когда уже промокли до нитки. Леви с трудом задвинул брезентовый полог, отсекая шум ливня.                    Мы стояли в полумраке, прислонившись к опорному столбу, тяжело дыша. С моих волос стекала вода. Футболка Леви прилипла к его телу, подчеркивая каждый кубик пресса и широкие плечи. Мы посмотрели друг на друга и снова взорвались смехом, вытирая мокрые лица ладонями.                    И вдруг смех стих.                    Я смотрела на него. На капли воды, стекающие по его шее, скользящие под мокрую ткань. Адреналин от бега всё еще кипел в крови, смешиваясь с чем-то другим. Смелым. Горячим. Рядом с ним вся моя былая застенчивость таяла, как воск.                    Я шагнула к нему вплотную.                    — Снимай, — мой голос прозвучал низко, чуть хрипло. Я ухватилась пальцами за край его насквозь мокрой футболки. — Ты заболеешь.                    Глаза Леви мгновенно потемнели. Он сглотнул, не сводя с меня пылающего взгляда, и одним плавным, быстрым движением стянул через голову мокрую ткань, отбрасывая её куда-то в угол.                    Его обнаженная, влажная грудь тяжело вздымалась. От его кожи исходил жар.                    Я прикусила нижнюю губу. Моя рука скользнула по его груди вверх, к ключице. Я приподнялась на носочках и, не в силах больше сопротивляться этому притяжению, прижалась губами к его мокрой шее. Я оставила там влажный, горячий поцелуй, затем спустилась к ключице, слегка прикусив кожу.                    Из груди Леви вырвался низкий, вибрирующий рык.                    Его руки мгновенно легли на мою талию, прижимая меня к себе так крепко, что выбило дух. Он нашёл мои губы. Это был не нежный поцелуй. Это была жажда. Отчаянная, звериная, сводящая с ума потребность. Мы целовались, оступаясь, пятясь к кровати. Мои руки лихорадочно стянули мою мокрую куртку, затем футболку. Леви помогал мне, его пальцы дрожали от нетерпения, расстегивая пуговицы, стягивая влажную ткань, пока мы оба не оказались на матрасе.                    Тепло его обнаженного тела обрушилось на меня.                    И тогда я поняла это. Без нейропорта, без фонового электромагнитного гула в голове, без интерфейсов, фильтрующих реальность... всё ощущалось иначе.                    Ощущения усилились в сто раз.              Каждое прикосновение его чуть шершавых ладоней к моей голой коже вызывало целый сноп мурашек вдоль позвоночника. Запах его разгоряченного тела дурманил сильнее любого стимулятора. Я чувствовала тяжесть его мышц, жар его губ на своей груди, животе, бедрах с такой пугающей, кристальной четкостью, что из моего горла сами собой рвались неконтролируемые, сладкие стоны. Я была живой. Абсолютно, тотально живой.                    Леви навис надо мной. Его прозрачные глаза смотрели в мою душу.                    — Ты такая красивая... — прошептал он, целуя меня в губы, в щеки, в виски. — Моя идеальная Кэт.                    Он вошел в меня плавно, но глубоко, и я выгнулась дугой, вскрикнув от ослепительной волны удовольствия. Без хрома не было никаких задержек, никаких сбоев в синапсах. Только чистая, пульсирующая эйфория.                    Он двигался ритмично, сильно, а я обхватила его ногами, отвечая на каждый его толчок. В какой-то момент, почувствовав небывалую дерзость, я потянула его на себя и резким, ловким движением перевернула нас.                    Леви удивленно ахнул, оказавшись на спине. Я оседлала его, упираясь ладонями в его широкую грудь. Мои волосы, влажные после дождя, упали ему на лицо. Я посмотрела на него сверху вниз, задавая свой, более глубокий ритм.                    Его глаза расширились от изумления, а затем в них вспыхнул такой дикий, первобытный восторг, что мое сердце едва не пробило ребра. Ему это нравилось. Боже, как же ему это нравилось. Его большие руки легли на мои бедра, помогая мне, направляя, сжимая с собственнической нежностью.                    — Я люблю тебя, — шептал он хрипло, глядя на меня снизу вверх, словно молился. — Я люблю тебя, Кэт. Боже, как я тебя люблю.                    Слышать это, видеть его таким уязвимым и открытым — это сводило меня с ума.                    Я наклонилась, позволяя нашим грудям соприкоснуться, и прошептала ему прямо в губы:                    — Это в сто раз лучше... без хрома...                    Леви тихо, счастливо хихикнул прямо в поцелуй. Он чуть приподнялся, притянул меня к себе и нежно, но ощутимо прикусил мое ушко, а затем подбородок, вызывая у меня сладкую дрожь.                    — Значит, мы будем делать это постоянно? — дразняще прошептал он.                    — Постоянно, — выдохнула я, ускоряя темп. — Каждый день...                    Нас закружило в водовороте. Темп нарастал, дыхание сбивалось. Комната вокруг нас перестала существовать. Мы сплелись в единое целое, растворяясь друг в друге.                    Когда накрыло, мы не сдерживались. Я закричала его имя, выгибаясь, чувствуя, как внутри всё взрывается миллионами горячих звёзд. Леви глухо, гортанно простонал моё имя в ответ, вжимая меня в себя с невероятной силой. Мы неистово задрожали, как листья на ветру.                    Когда сердцебиение начало приходить в норму, я обессиленно упала на него. Леви нежно поглаживал мою спину, перебирая пальцами влажные пряди моих волос. Мы оба тяжело дышали, но наши губы расплывались в одинаковых, счастливых, глупых улыбках. Время от времени мы тихо хихикали, просто от осознания того, как нам хорошо.                    Я приподнялась и с бесконечной, теплой благодарностью поцеловала его в губы. Леви ответил, прижимая меня к себе еще крепче, словно хотел вплавить меня в свою грудную клетку.                    Снаружи всё еще шумел дождь. Я лежала на боку, закинув ногу на его бедро. Леви заключил меня в надежное, тёплое кольцо своих рук. Моя голова удобно расположилась на его плече, и я слушала ровный, сильный стук его сердца.                    — Я буду любить и защищать тебя всю свою жизнь, Кэтрин, — прошептал он в темноту, целуя меня в макушку. Его голос был твердым, как клятва.              Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза абсолютного счастья.                    — Моё сердце принадлежит тебе, Леви, — тихо ответила я. — Я люблю тебя. Бесконечно.                    Под шум дождя, в объятиях друг друга, вдали от ядовитых неоновых огней Найт-Сити, мы наконец-то уснули.                    Мы вышли из системы. Свободные. И вместе.