Мы точно только друзья?

Я медленно убрал телефон под подушку и замер на несколько секунд, прежде чем тихо выдохнуть. В груди всё сжалось от липкого, противного чувства, которое я уже успел изучить досконально — смесь страха и стыда. Ну всё, мне точно конец. От моих друзей, от их взглядов, от их вопросов, которых я боюсь больше всего на свете. Но особенно — от Зары. Я представил его рассерженное лицо, и меня передёрнуло. Он был явно не в духе, даже когда мы обменивались последними сообщениями. Если он узнает… хотя нет, он уже знает? Или только догадывается? Голова гудела от этих мыслей, как пустой колокол, в который бьют без остановки. Я с трудом сел на кровати, свесив ноги на холодный пол. В комнате стоял тот серый утренний полумрак, когда солнце ещё не взошло, но тьма уже отступила. Тишина давила на уши. В такой момент слышно каждое своё дыхание, и оно кажется чужим. Я решил, что мне нужно встать и пойти на кухню. Может быть, стакан воды или просто движение помогут сбросить это оцепенение. Но внутри уже зарождалась другая мысль, тревожная: краткому нужна моя помощь. Хотя я сам не мог понять, откуда взялась эта уверенность. Или это просто привычка? Жалкая, затравленная привычка думать о нём в первую очередь, а о себе — в последнюю. Нет, так нельзя. Во-первых, мне надо просто умыться. Смыть с лица эту липкую гадость, которая осталась после вчерашнего — или после бессонной ночи? Я ещё толком не проснулся, мысли путались, перед глазами всё плыло. Я побрёл в ванную, нащупывая дорогу вдоль стены. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги прирастали к линолеуму. В коридоре я задел плечом косяк и тихо выругался сквозь зубы. Всё-таки надо включить свет. Я щёлкнул выключателем, и ванную комнату залило резким, болезненно-белым светом лампы без абажура. Глаза резануло так, словно мне в лицо плеснули кислотой. Я зажмурился на секунду, потом открыл — и первое, что увидел, было собственное отражение в мутноватом зеркале над раковиной. Я шагнул ближе. Ещё шаг. И тут меня накрыло холодом, хотя вода в кране ещё даже не текла.

Это был уже не я.

Не тот Ёшка, которого все знали. Не тот жизнерадостный дурак, который умел смешить людей даже в самых дурацких ситуациях. Не тот «хороший парень», каким я казался для других — для тех, кто видел меня на улице или рядом с испытуемыми. Сейчас передо мной стояло чужое, разбитое существо. Под глазами залегли глубокие синие тени — следы недосыпа и слёз. Кожа бледная, почти серая, губы потрескались, а во взгляде… в моём собственном взгляде застыло что-то такое, от чего мне стало страшно. Я вдруг с отвращением вспомнил, как краткий душил меня вчера ночью. Эти пальцы на горле — не сильные, даже не злые, а какие-то равнодушные, словно он проверял, как долго я продержусь. Как он высмеивал меня шёпотом, когда мы оставались одни. Как хватал за волосы, дёргал, заставляя смотреть в потолок, потому что «ты не имеешь права отводить взгляд». Меня затошнило. Физически затошнило от этих воспоминаний, и я судорожно сглотнул, стараясь не согнуться пополам прямо перед зеркалом. Я продолжал вспоминать. Словно кто-то прокручивал киноплёнку в моей голове, показывая все ужасные моменты. От самой первой встречи — той, где он показался мне таким загадочным и опасным, а я, глупый, принял опасность за привлекательность — до вчерашнего дня. До того, как он сказал: «Ты никуда не денешься, Ёшка. Ты мой». И голос его при этом был почти ласковым. Наверное, для всех остальных краткий — просто злой и грубый прошлый ведущий. Чужак с тяжёлым характером. О нём ходят шепотки, но никто не знает правды. Кроме меня. Сейчас он был именно таким для меня — злым, жестоким, непредсказуемым. Но вот ведь парадокс: он часто бывает милым. Даже привязанным. Иногда он приносит мне чай, когда я болею. Иногда гладит по голове — совсем не больно, а так, что хочется закрыть глаза и замурлыкать, как кот. И эта двойственность сводит меня с ума. Он не даёт мне покоя, потому что я никогда не знаю, с кем проснусь завтра: с тем, кто задушит меня в темноте, или с тем, кто укутает в одеяло и поцелует в лоб. Я уставился в своё отражение и вдруг подумал: если бы краткого не было, то кем бы я стал? Просто ненужной буковкой. Как Яори, например. Как те, о ком никто не вспоминает, пока они не исчезнут окончательно. Свободный? Может быть. Но эта свобода пугает меня ещё больше, потому что я разучился быть один. Разучился быть собой без чужой воли над собой.

Я не дай Суши бог, чтобы надо мной смеялись. Если кто-то узнает, что меня изнасиловал Й… что меня выворачивали наизнанку и использовали как вещь… Я просто не переживу этого позора. Лучше молчать. Лучше улыбаться, как раньше, и делать вид, что у меня всё отлично.

Я даже не заметил, когда начал плакать. Просто вдруг понял, что щеки мокрые, а дыхание сбилось на всхлипы. Я смотрел себе в глаза — заплаканные, красные, воспалённые — и ныл, как девчонка, которую бросили на школьном дворе. Мне стало жалко всех. Всех испытуемых, других симболаров, которые тоже попадались краткому под руку. Он относился к ним по-свински, я знал. Но они хотя бы могли уйти. А я? Я уже нет. Я всхлипнул громче, вцепившись пальцами в край раковины. Из зеркала на меня смотрело абсолютно чужое лицо: красное, опухшее, с тёмными кругами под глазами, которые делали меня похожим на старика. Или на покойника. Дрожащей рукой я повернул кран. Холодная вода ударила в раковину, и я набрал полные ладони, плеснул себе в лицо. Стало немного легче — или просто холод перебил боль. Но потом внутри что-то сжалось. Живот скрутило резкой, тянущей болью, напоминанием о прошлой ночи. Я опустил взгляд на свои руки и заметил на запястьях синеватые следы — отпечатки пальцев. Синяки. Новые, свежие. Значит, он был особенно жесток. Перед глазами поплыло. Потолок начал кружиться, стены — съезжать куда-то в сторону. Везде залетали чёрные точки — «мушки», которые быстро множились, закрывая собой свет. Голова стала ватной, ноги подкосились. Последним усилием воли я успел дотянуться до крана и с силой дёрнуть его, чтобы вода перестала литься с дурацким весёлым шумом. А затем пол резко рванулся навстречу, и я провалился в темноту, даже не почувствовав удара затылком о холодный кафель.