***
30 мая 2026 г., 21:46
***
Субботним вечером тонкие золотистые лучи уличного фонаря просачивались сквозь полупрозрачные шторы их квартиры и медленно скользили по комнате, касаясь предметов их жизни с почти музейной бережностью. Свет задерживался на потрёпанных корешках книг — магических и маггловских, — аккуратно выстроенных на тяжёлых дубовых полках; цеплялся за нелепые безделушки, которые они почему-то так и не смогли выбросить: старый билет из кинотеатра с их первого настоящего свидания, плюшевого медведя, которого он выиграл ей в парке развлечений пару недель назад, засушенный между страниц цветок. В тонких рамках поблёскивали фотографии — смазанные, живые, слишком настоящие: там они смеялись, щурились от солнца, прижимались друг к другу плечами и смотрели так, как смотрят только люди, давно и безоговорочно влюблённые. В воздухе медленно растекался густой запах домашней выпечки — такой запах бывает только холодными осенними вечерами, когда за окнами сырой ветер гоняет по асфальту мокрые листья, а дома светится жёлтый свет и чайник шумит на кухне почти по-семейному. Тихий джаз пятидесятых, слегка потрескивающий из старого магического граммофона, мягко обволакивал небольшое пространство: ленивые трубы, бархатный контрабас, негромкий женский голос — всё это смешивалось с теплом батарей, ароматом выпечки и уютной теснотой их общего мира. Грейнджер осторожно вытащила из духовки противень с песочным печеньем — умеренно сладким, ещё горячим, с золотистыми краями и тонкой россыпью сахара, поблёскивающей в свете кухни. От него поднимался густой аромат сливочного масла, ванили и чего-то пряного — кажется, корицы, которую она добавила в последний момент, повинуясь внезапному вдохновению, накрывшему её несколькими часами ранее. Она аккуратно разложила печенье по тарелкам, слыша, как тонко хрустит нежное тесто под прикосновением щипцов, затем заварила чай с чабрецом. Терпкий, немного лесной запах трав быстро смешался с ароматом выпечки, наполняя квартиру тем самым уютом, который невозможно создать магией — только жизнью рядом с кем-то любимым. Поднос плавно поднялся в воздух по лёгкому движению её палочки и поплыл вслед за ней в гостиную. Там, в глубоком кресле у лампы, сидел он. Тео. Мягкий янтарный свет скользил по его фигуре, оставляя часть лица в тени и подчёркивая резкие линии скул, прямой нос и сосредоточенный изгиб губ. Бумаги лежали у него на коленях, длинные пальцы лениво удерживали несколько пергаментов, но Гермиона знала: он уже давно не читает. Просто чувствует её присутствие ещё до того, как она входит в комнату. Её взгляд медленно прошёлся по его силуэту, и внутри привычно, почти раздражающе сладко сжалось. В Хогвартсе Теодор Нотт был тихим, опасным и отстранённым. Не шумным, самодовольным придурком вроде Малфоя, от которого уставали через пять минут, а человеком, рядом с которым инстинкты начинали шептать: держись подальше. В нём было что-то змеиное — не показная жестокость, а холодная готовность. Он не нападал первым, почти никогда не повышал голос, но создавалось отчётливое ощущение: если всё же укусит, яд дойдёт до сердца раньше, чем ты успеешь понять, что произошло. Годы сделали его ещё опаснее. Работа аврора выковала из того худого слизеринского мальчишки мужчину, от которого у Гермионы до сих пор иногда сбивалось дыхание. Высокий, суховатый, с безупречно прямой аристократической осанкой, он двигался с той сдержанной, хищной грацией, которая бывает у крупных диких зверей. Не такой массивный, как Рон, и не настолько демонстративно сложенный, как Малфой, Тео всё равно казался сильнее их обоих, потому что его сила не нуждалась в доказательствах. Она ощущалась в каждом движении, в спокойствии, в том, как напряжённо перекатывались мышцы под кожей, будто внутри него постоянно дремало что-то опасное, готовое сорваться с цепи в любую секунду. Тёмная рубашка плотно облегала его грудь и плечи. Когда он слегка подавался вперёд или двигал рукой, ткань натягивалась так, что Гермиона отчётливо видела рельеф мышц под ней. Его предплечья — сильные, жилистые, покрытые тонкими выступающими венами — выглядели почти неприлично красивыми в тёплом свете лампы. На левом чётко темнела метка Пожирателей Смерти: уже выцветший череп с толстой змеей, выползающей из костяной челюсти. Нотт и Малфой никогда её не скрывали. Не пытались оправдаться. Не прятали прошлое под длинными рукавами. Носили метки открыто — как шрамы, как предупреждение, как молчаливое признание того, кем когда-то были. И одновременно — как вызов тем, кто считал, будто прошлое имеет право определять человека навсегда. Обычно широкие ремни портупеи из тёмной драконьей кожи пересекали его грудь и спину, подчёркивая мощный торс. На них висели палочка и два узких кинжала — Тео предпочитал ближний бой, и Гермиона слишком хорошо знала почему. Она видела его в дуэлях. Видела, с какой пугающей точностью и спокойствием он двигался в драке, насколько смертоносным становился, когда ситуация выходила из-под контроля. Как такой же работник Отдела магического правопорядка, Грейнджер была обязана сдавать наравне со всеми физические нормативы, и присутствовала при тренировочных боях авроров. Нотт всегда дрался до последнего и даже проигрывал с достоинством. Его главным и лучшим спарринг-партнером был Малфой, и их драки всегда напоминали танцы на кончике волшебной палочки, с которой вот вот вырвется Непростительное. Каждое движение Тео было выверенным и просчитанным, и даже оказавшись обезоруженным, мужчина никогда не сдавался. Сражался до победы. Или до достойного поражения. Но сегодня на нём были лишь простые домашние брюки мягкого серого цвета и темная футболка. И, Мерлин свидетель, это должно было быть незаконно. Ткань сидела на его узких бёдрах слишком хорошо, подчёркивая длинные сильные ноги и мышцы бёдер при каждом небрежном движении. Гермиона поймала себя на том, что откровенно пялится, и мысленно выругалась. Разумеется, Тео это заметил. Голубые глаза, напоминающие ей иногда топазы, медленно поднялись от бумаг к её лицу. В уголке губ мелькнула едва заметная, ленивая усмешка — опасная именно своей сдержанностью. Он молча отложил пергаменты на столик и чуть шевельнул пальцами, подзывая её к себе. Гермиона подошла почти сразу, будто её действительно потянули невидимой нитью. В следующую секунду она уже сидела у него на коленях, чувствуя под ладонями тепло его тела даже сквозь ткань. Тео одной рукой уверенно обнял её за талию, притягивая ближе, а затем коснулся её губ коротким, мягким поцелуем — спокойным, благодарным и таким домашним, что у неё внутри всё сжалось, оставляя на губах привкус некой сладкой горечи. Мужчина мягко удерживал её у себя на коленях, ладонью лениво поглаживая округлое бедро поверх тонкой домашней ткани. Рабочий отчёт, исписанный ровным, острым почерком, был без сожаления отложен в сторону — сейчас его явно интересовал не Министерский бюрократический ад. Гермиона устроилась удобнее, чувствуя размеренное биение сердца под тёмной футболкой. От Тео пахло холодным вечерним воздухом, пергаментом, дорогим табаком, который он иногда курил на балконе после тяжёлых смен, и чем-то исключительно его собственным — терпким, тёплым, опасно уютным. — Есть что-то интересное? — мягко спросила она, перебирая кончиками пальцев его тёмные кудри. Они были чуть жёстче, чем казались на вид, и Тео едва заметно прикрыл глаза от этого прикосновения, словно большой хищник, которого гладят по загривку. — Или всё как всегда? Она уже больше двух недель находилась в почти насильственном отпуске после того, как потеряла сознание прямо посреди коридора Министерства. Слухи тогда разлетелись быстрее сов. Кто-то говорил о проклятии, кто-то — о хроническом переутомлении, а кто-то шептался о том, что причина намного прозаичнее и девушка беременна, а Молли Уизли и вовсе прислала ей три письма подряд с рецептами укрепляющих отваров и угрозами лично приехать кормить Гермиону бульоном. Колдомедики уверенно твердили о стрессе, истощении и недосыпе. Тео — с непривычной для него жёсткостью — сократил смены и почти насильно запер её дома, заявив, что если понадобится, он лично проклянёт любого, кто попробует отправить Гермиону Грейнджер обратно в Министерство раньше времени. Сама же Гермиона подозревала, что причина её обморока очень скоро станет очевидной даже для окружающих. Особенно когда любимые строгие юбки и приталенные пиджаки перестанут скрывать изменившееся тело. Иногда эта мысль пугала её до ледяного кома под рёбрами. Иногда — делала почти неприлично счастливой. — Ммм, ничего особенного, — протянул Тео низким, чуть хриплым голосом, беря с подноса печенье. Он откусил кусок с таким искренним удовольствием, будто это была лучшая еда в его жизни. — Снова контрабанда. Снова похищения. Снова магические заговоры, в которых все внезапно оказываются чьими-то «тайными наследниками». Гермиона тихо фыркнула ему в плечо. — Но есть кое-что неприятнее, — продолжил он уже серьёзнее, лениво проводя большим пальцем по её бедру. — «Сенсуалис-13» снова появился на чёрном рынке. Мы нашли следы в нескольких незаконных поставках зелий за границу. В основном на восток. Гермиона едва заметно напряглась. Совсем чуть-чуть — настолько, что другой человек не заметил бы. Но Тео почувствовал мгновенно. Его рука на её талии стала крепче, внимательнее. В ее памяти тут же всплыло то дело чуть больше года назад.***
Гермиона Грейнджер всегда добивалась того, чего хотела. Не потому, что мир охотно складывал свои дары к её ногам — вовсе нет. Судьба редко была к ней по-настоящему щедра. Но стоило ей действительно зацепиться за цель, не поверхностно, не «разумно полезно», а глубоко, почти навязчиво, когда мысль переставала быть мыслью и превращалась в тихую внутреннюю фиксацию, как реальность начинала медленно, но неизбежно подстраиваться под её волю. Она не бросалась вперёд вслепую, а выстраивала маршрут. Разбирала задачу на слои, на детали, на вероятности. Искала слабые места, изучала систему изнутри, пока та не начинала поддаваться — сначала едва заметно, потом всё очевиднее. И тогда оставалось лишь время. Потому что однажды всё равно наступал момент, когда напротив очередного пункта в её внутреннем списке появлялась чёткая, аккуратная галочка — как финальный штрих к уже завершённой работе, проделанной до последней мелочи, до последнего изматывающего шага. Это касалось почти всего в её жизни: учёбы, побед в войне, внешнего облика, карьеры — даже тех сфер, где, казалось бы, должна была быть хаотичность или удача. Но у неё и хаос подчинялся системе. Именно благодаря своему упрямству — почти болезненному, выжженному в ней привычкой доводить всё до конца, а также, пусть она сама редко позволяла себе об этом думать, роли, которую она сыграла в войне, Гермиона получила место в Отделе анализа преступлений при Аврорате. Формально это звучало сухо и безлико, как строчка в ведомственном приказе. На деле же это была новая, ещё не до конца оформленная область — нечто пограничное между следователем, аналитиком и магом-экспериментатором. Внутри отдела сотрудники в шутку называли себя «мозгами Аврората», хотя в их работе от юмора оставалось куда меньше, чем от усталости. Гермиона оказалась там не случайно. Её способность видеть структуру хаоса, вытаскивать закономерности из крови, пепла и обрывков заклинаний была пугающе точной. Там, где другие видели лишь последствия преступления — разрушение, смерть, следы борьбы, — она видела систему: выбор, мотивацию, траекторию магии, психологический отпечаток. Волшебница часто выезжала на места происшествий вместе с аврорами — не как боец, а как наблюдатель, фиксирующий всё с почти навязчивой скрупулёзностью. Карий взгляд цеплялся за то, мимо чего другие проходили не задерживаясь: неправильный угол разрушения мебели после заклинания, неестественная плотность магического фона в углу комнаты, едва уловимые следы чужой магии, наложенные поверх основной — как второй слой письма, написанный поверх уже стёртого текста. Её магглорождённость здесь тоже оказалась неожиданным преимуществом: тем редким фактором, который в Аврорате сначала недооценили, а затем начали использовать с осторожной, почти неохотной благодарностью. Гермиона постепенно, но с характерной для неё методичностью начала внедрять в расследования подходы, которые в магическом сообществе считались либо излишне «маггловскими», либо попросту избыточными. Биология, психология, основы психиатрии, поведенческие модели, криминалистические принципы — всё это она не просто переносила, а переплетала с магией, создавая гибридный метод анализа, который плохо укладывался в привычные аврорские схемы. Она рассматривала преступление не только как магический след, но и как след человеческий — физический, эмоциональный, почти инстинктивный. Потому что магия, как она быстро поняла, почти никогда не существует отдельно от того, кто её применяет. Иногда ключом становилась почти незаметная деталь: микроскопическая капля крови, оставшаяся на месте заклинания и не зафиксированная стандартными чарами. Иногда навязчивая, почти болезненная привязанность преступника к какому-то элементу сцены: повторяющемуся символу, предмету, жесту, месту, к которому он возвращался мысленно или физически даже после совершённого преступления. Именно такие зацепки, на грани психологии и инстинкта, чаще всего и оказывались решающими. Там, где магический след рассыпался или был искусно скрыт, человеческая природа продолжала говорить — тихо, упрямо и предсказуемо, если знать, как слушать. Грейнджер могла стоять в разрушенной квартире или на месте неудачного ритуала часами, молча, с блокнотом в руках, пока остальные уже начинали терять терпение. И её раздражало не время, а неточность. На допросах она присутствовала не реже, чем в поле. И если авроры работали через давление, интонацию, инстинкт охотника, то Гермиона — через тишину и наблюдение. Она слушала не столько слова, сколько паузы между ними, микроскопические сбои логики, несостыковки реакций, которые сами допрашиваемые не успевали осознать. Со временем она начала разрабатывать собственные методы анализа: магические модели поведения преступников, схемы повторяющихся паттернов, способы реконструкции заклинаний по остаточным следам. Её идеи не всегда встречали одобрение, ведь многим они казались слишком сложными, слишком «непрактичными», как выражались некоторые авроры. Но результаты говорили за неё громче любых возражений. Итогом её работы становились отчёты. Не просто документы, а почти пугающе точные разборы событий, где каждая деталь была разложена по полочкам: вероятные мотивы, последовательность действий, эмоциональные пики, вплоть до того, как именно преступник, скорее всего, держал палочку в момент заклинания. И у тех, кто их читал, иногда возникало неприятное ощущение, будто Гермиона не расследует преступления — а заново собирает людей из их ошибок. Холодно. Точно. И без права на случайность. В ту ночь, в два часа ночи, в полутёмном кабинете аврората горели лишь две настольные лампы, разливая по комнате вязкие, болезненно-жёлтые пятна света. Они ложились на заваленные пергаментами столы, цеплялись за края папок, выхватывали из темноты чашки с давно остывшим кофе. Воздух здесь был тяжёлым, застоявшимся, что пах старым деревом, пылью, чернилами и тем особым металлическим привкусом, который всегда остаётся после выброса адреналина. За магически затемнённым окном ночь стояла густая и непроглядная, словно сам Лондон растворился во мраке. Лишь где-то вдали мерцали редкие огни — тускло, призрачно, будто город моргал сквозь сон. Гермиона уже больше часа сидела над отчётом, сгорбившись так сильно, словно на её плечи кто-то положил каменную плиту. Перо в пальцах подрагивало, нервно царапая пергамент неровными строками. Но мысли её были далеко отсюда. Перед глазами до сих пор стояли кадры рейда в «Дом Шёлковой Тени» — подпольный бордель для тех, у кого было достаточно золота, чтобы купить себе любой грех. Приглушённый бордовый свет. Тяжёлые бархатные шторы. Сладкий запах дорогих благовоний, смешанный с потом, алкоголем и чем-то гнилостным, едва уловимым под этой роскошью. Тихий смех из-за дверей. И лица. Сытые, довольные, знающие о своей безнаказанности. «Дом Шёлковой Тени» был не просто подпольным борделем для богатых волшебников. Таких мест в Лютном существовало достаточно. Нет. Это место обслуживало тех, кому давно наскучили обычные удовольствия. Тех, кому хотелось настоящей, запретной остроты. Особенностью «Дома» была полная, абсолютная свобода желаний. Здесь не существовало «нет». Любая фантазия покупалась так же легко, как бутылка огневиски. Хочешь секс под «Империусом», чтобы жертва умоляла сама? Пожалуйста. Хочешь эльфа, вейлу, оборотня или даже дементороподобную иллюзию в цепях? Принесут. Хочешь несовершеннолетних — настоящих или созданных сложнейшими морфозаклинаниями? Тоже найдут. Любой каприз. Любая мерзость. Любая боль и унижение — за соответствующую цену. Владельцы «Шёлковой Тени» принимали оплату чем угодно: галлеонами, бриллиантами, древними артефактами и чужими жизнями. Особенно последними. На человеческие судьбы им было плевать с высокой, как Астрономическая, башни. Она снова посмотрела на пустую строку отчёта, отмечая, что слова никак не хотят ложиться в строки. Ее взгляд скользнул выше, к тому, с кем делила кабинет. Теодор Нотт был одним из тех, кто пошёл на взятие «Дома Шёлковой Тени» в первых рядах. Месяцы кропотливой работы — слежка, допросы клиентов, ночные засады — и именно он оказался внутри дольше всех. Сейчас он сидел напротив неё за широким дубовым столом, слегка сгорбившись над своим рапортом. Свет лампы падал на его лицо, подчеркивая резкие скулы и тёмные тени под глазами. Их работа была тихой и слаженной. В первые месяцы пару лет назад они относились друг к другу с определенной настороженностью — старые предвзятые мысли давали о себе знать. Но прошли недели, а скорее не одно раскрытое дело, как каждый увидел другого в новом свете. Не как мужчина и женщина, нет, такие мысли были запрещены в голове Теодора, хотя он не мог не отметить как изменилась Гермиона. Они признали друг в друге интеллект и силу, которую принимали и уважали. Теодор был сдержан и холоден, спокоен, Грейнджер — маниакально внимательна, отчего их дела быстрее других были раскрыты. Между ними никогда не было какой то странной неловкости, скорее почтительное уважение между двумя хищниками. Максимумом их дружелюбия было захватить коллеге утром кофе, как тот любит. Но никто и никогда не пересекал эту границу состоящую из логики и анализа преступлений. Мужчина сидел, слегка ссутулившись, и нервно запускал пальцы в свои тёмные, слегка растрёпанные кудри. Он почти никогда не делал так. Не кусал нижнюю губу. Не дышал так тяжело. Сейчас же его тело выглядело… взвинченным. Напряжённым. Как струна, готовая лопнуть. — Ты в порядке? — спросила она спокойно, не поднимая головы от отчёта. Пауза. Слишком длинная для такого простого вопроса. — Да, — ответил он наконец. — Просто устал. Прошло еще десять минут, в течении которых она методично продолжала заполнять отчет, пока снова не подняла взгляд. Ситуация не улучшалась. Наоборот — становилась очевиднее. Слишком частое дыхание, напряжённая линия плеч, мелкие сбои в координации движений. Он то и дело ослаблял ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха, хотя в кабинете было прохладно. Это уже не выглядело как обычная усталость. Это выглядело как воздействие. Теперь это требовало внимания. Гермиона сразу заметила детали, которые раньше прятались в полумраке, но теперь казались очень явными: тонкие капли пота блестели на его висках и в ложбинке у основания шеи. Кожа казалась слишком горячей, рубашка слегка прилипла к груди. Всё тело было напряжено — мышцы предплечий вздулись, челюсть сжата, пальцы крепко сжимали перо, которое вот вот да сломается. Волшебница посмотрела на него еще раз, и уже через секунду всё поняла. Учащённое дыхание, расширенные до предела зрачки, капли пота на висках, напряжённая линия челюсти… Она слишком хорошо изучила это дело, чтобы не узнать симптомы. И понимала, что он не в себе. — Нотт, — произнесла она чуть более официально. — Ты выходил из зоны зачистки последним? Он коротко кивнул, не отрывая взгляда от стола. — Да. Это было важно. Она мысленно связала это с отчётами по объекту. В «Шёлковой Тени» уже фиксировались следы магических составов, влияющих на поведение и подавление воли. Некоторые из них могли сохранять эффект даже после выхода из зоны воздействия. Если это подтвердится — это уже не частное состояние. Это инцидент, затрагивающий аврора при исполнении. Преступление. — Я вызову целителя, — сказала она ровно. Он резко выдохнул. — Не надо. Я сам разберусь. Слишком быстро. Слишком категорично. Он едва успел заметить, как в его обоняние ворвался её запах — лёгкий, сладковатый, женственный. Нежные нотки ванили, тёплого дерева и чего-то цветочного. В душной тишине кабинета этот аромат был внезапным, как удар под дых, которого не ждешь от противника. Тео невольно вдохнул глубже, и огонь в венах вспыхнул ещё ярче, растёкся ниже, обжигая пах. Он уже видел такое. Слишком много раз. «Сенсуалис-13». Именно эта дрянь сейчас разъедала его изнутри. Зелье действовало подло и безотказно: густым туманом затягивало сознание, почти как «Империус», срывая все социальные и моральные тормоза, что выстраивали себе люди, в попытке убежать от самых темных мыслей. По сути, это была чудовищная смесь зелья похоти и составов, частично подавляющих волю и разум. Иногда, по особому запросу клиентов, в него добавляли амортенцию — если кому-то хотелось видеть не пустую покорность, а иллюзию настоящего чувства. Настоящего влечения. Настоящей страсти. В «Шёлковой Тени» зелье использовали повсюду: распыляли в воздухе сладковатым газом, подмешивали в напитки, втирали в кожу вместе с ароматическими маслами. А порой посетители принимали его добровольно сами — чтобы окончательно потерять контроль и утонуть в развязном, грязном безумии, где больше не существовало ни стыда, ни запретов, ни человеческого лица под маской желания. Чистая свобода, не стянутая цепями запрета и собственного «так нельзя». Теперь эта гадость была в крови у него. Глаза застилала горячая дымка. Сердце колотилось тяжело и часто. Кровь стучала в висках, а внизу живота разливалась тянущая, почти мучительная пульсация. Член стоял уже давно — каменно-твёрдый, болезненно набухший, головка скользкая от предэякулята, трущаяся об ткань белья, которая сейчас казалось грубой, каждый удар сердца отдавался в нём острой, ноющей болью. Ткань брюк давила невыносимо. Он пытался сосредоточиться на отчёте, на чёртовых строчках, на чём угодно… но разум тонул. Осталась только одна мысль, громкая и примитивная: Кончить. Не хотелось. Нужно было. Если он не снимет напряжение в ближайшие минуты, яд начнёт выжигать магические каналы изнутри — медленно, методично, с холодной беспощадностью проклятия, которому всё равно, кого ломать. Первые предательские спазмы Тео почувствовал уже сейчас: короткие судороги скручивали низ живота, пока ещё терпимо, почти незаметно со стороны. Но он слишком хорошо понимал, что это только начало. Скоро боль станет сильнее. Гораздо сильнее. Сначала тело начнёт дрожать от перенапряжения магии, потом заклинания будут срываться сами собой, вспыхивая неконтролируемыми выбросами силы. А после придёт настоящий ад — когда собственная магия станет рвать его изнутри, словно раскалённая проволока под кожей. — Ты не в порядке, — сказала она спокойно. — Это не выглядит как последствия тяжелого рейда. Теодор медленно отложил перо. Слишком медленно. Пальцы на мгновение сжались на краю стола — так, будто он удерживал себя от чего-то, что уже начинало происходить без его участия. Решение было одно — выгнать её из кабинета и быстро привести себя в порядок рукой. Грязно, унизительно, но действенно. — Тебе нужно выйти из кабинета, — сказал Теодор хрипло, не глядя на неё. — Я сейчас не в состоянии нормально работать. Гермиона задержала взгляд на нём на секунду дольше, чем требовалось. И приняла решение. — Нет, — ответила она спокойно. Он наконец поднял голову. — Что? — Это может быть следствием воздействия состава из объекта рейда, — сказала она ровно, почти официальным тоном. — В таком случае это не просто твоя проблема. Это потенциальное доказательство воздействия на аврора при исполнении. Пауза. Слово «доказательство» повисло между ними плотнее любого заклинания. Гермиона уже не смотрела на него как на человека в затруднении. Теперь он был источником данных. — Я должна зафиксировать состояние до вмешательства целителей, — добавила она. — Иначе мы потеряем первичную картину. Теодор сжал челюсть. — Грейнджер… это…. — Обязательно, — перебила она спокойно. Без давления. Без эмоций. Как факт. Она открыла чистый лист пергамента и взяла перо, и только на секунду задержала взгляд на нём. Дольше, чем требовала необходимость. Но недостаточно долго, чтобы это можно было назвать чем-то ещё. — Я фиксирую симптомы. Кабинет снова наполнился шорохом бумаги. И только теперь граница между наблюдателем и участником начала становиться опасно тонкой — хотя ни один из них пока этого не признал. Нужно было срочно это исправлять. Прошло несколько минут, когда он шумно откинулся на спинку кресла, расстегивая еще одну пуговицу своей рубашки, обнажая уже практически ключицы. Он стиснул челюсти так, что скрипнули зубы, и невольно бросил взгляд на Гермиону, которая что то писала в отчете, не отрывая взгляда. Чёртова Грейнджер в своей чёртовой шёлковой блузке, которая так мягко обтягивала грудь, и в узкой юбке, из-под которой соблазнительно выглядывали края чёрных чулок, только сильнее разжигала пожар. Каждый вздох заставлял его член болезненно дёрнуться в тесных брюках. Шевелиться было почти невыносимо. — Грейнджер, — хрипло бросил Тео, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто выйди из кабинета и дай мне минут десять. — Он помедлил, чувствуя новую судорогу внизу живота. — Лучше двадцать. И я буду в порядке. Её щёки вспыхнули очаровательным, глубоким румянцем. Этот цвет не укрылся от Нотта — он ударил ему прямо в пах. Захотелось застонать в голос от того, насколько сейчас сексуально она выглядела: приоткрытые губы, блестящие глаза, лёгкая дрожь в пальцах. Гермиона не послушалась, а лишь медленно поднялась из-за собственного стола. Тео поднял на неё взгляд — уже не совсем свой. В нём появилось то, чего авроры стараются не видеть в себе: сбой, сдвиг, утрату границы между контролем и реакцией. Что-то, что невозможно легко контролировать. — Ты сейчас же должна выйти, — произнёс он тише, но почти предупреждение. Но она лишь сделала небольшой шаг вперед, едва уловимый. Теперь расстояние между ними перестало быть рабочим. Это зафиксировалось у неё в сознании автоматически — как нарушение протокольной дистанции. Гермиона наблюдала за этим. Она могла бы отступить. Сделать шаг назад, увеличить дистанцию, вызвать помощь, не слушая его. Это было бы правильным решением. Но она осталась. Потому что уже зафиксировала достаточно данных, чтобы подтвердить: это не обычное состояние. И любое вмешательство сейчас исказит картину. А ещё. На секунду в его выражении лица появилось что-то нехарактерное — не агрессия, не ясное намерение, а скорее сбой в самом способе смотреть. Как будто он пытался сфокусироваться и не мог. Тео коротко, невесело усмехнулся сам себе, но в глазах мелькнуло что-то тёмное и голодное. Затем резко отмахнулся, скидывая с себя ее заботу, словно ненужный плед, и схватил хрустальный стакан с водой. Сделал большой, жадный глоток, надеясь, что холодная жидкость хоть немного остудит пожар внутри. Не помогло. Вода словно превратилась в кипяток, только усиливая жар текущий по крупным венам. — Грейнджер… — начал он, но остановился. Имя прозвучало иначе, чем обычно. Не как обращение. Как что-то личное. Он резко выдохнул и отодвинулся вместе со стулом. Скрип дерева прозвучал слишком громко в кабинете. Теперь он сидел иначе — не за отчётом, а напротив неё, уже не в рабочей позиции. И именно это стало первой настоящей границей, которая исчезла. Гермиона не отступила, но сделала шаг, молниеносно отмечая и фиксируя в голове все, что происходит с коллегой. Теодор поднялся. Медленно. Слишком медленно для человека, который контролирует свои действия. Со стороны могло показаться, что он пьян. И сделал шаг вперёд. Не к выходу. К ней. Гермиона уловила момент раньше, чем он оформился как действие. Секунда между намерением и движением. И всё же она не сдвинулась. Теперь расстояние стало минимальным. Он остановился прямо перед ней. Дыхание было неровным — ближе, чем допустимо, громче, чем обычно. Его взгляд скользнул по её лицу и задержался на долю секунды дольше, чем требовалось для узнавания. Теодор медленно поднял руку — не резко, не агрессивно, скорее как человек, который не до конца понимает, зачем делает движение. И коснулся её запястья. Легко. Проверяюще. Как будто убеждаясь, что она здесь действительно физически, что ему не чудится. Контакт длился меньше секунды. Но этого оказалось достаточно, чтобы вся структура «кабинета», «отчёта» и «расследования» перестала быть устойчивой. Запахи смешались в тесном пространстве: её — сладкий, чуть фруктовый, с нотками ванили и тёплого миндаля, и его — густой, терпкий, древесно-мужской, с горьковатым оттенком пота и возбуждения. Этот коктейль ударил Тео прямо в голову, заставив член болезненно дёрнуться в брюках. В его воображении уже разворачивалась целая сцена: как он резко рвёт на ней эту тёмно-винную шёлковую блузку, как его ладони накрывают её небольшую упругую грудь, как он сжимает соски и слушает, какие сладкие, дрожащие стоны сорвутся с её влажных губ. Нотт всё ещё не прикасался к ней по-настоящему. Пока не прикасался. Просто смотрел — тяжело, жадно, почти хищно, сдерживая себя из последних сил. Челюсть сжата так, что на скулах выступили желваки, дыхание — прерывистое, горячее. Гермиона чувствовала, как между её бёдер становится невыносимо влажно и жарко. Она уже переступила черту. Уходить было поздно. Он ещё пытался оставаться тем Теодором Ноттом, которого все знали: холодным, опасным, всегда контролирующим себя. Но его пальцы уже крепко обхватывали её тонкое запястье, выдавая настоящее положение дел. — Блять… Грейнджер, — выдохнул он хрипло, словно это имя жгло ему язык. В следующую секунду всё рухнуло. Его ладонь жёстко легла ей на затылок, пальцы глубоко запутались в густых, упругих кудрях, и он резко притянул её к себе. Губы впились в её губы — грубо, голодно, почти злобно. В этом поцелуе не было ни капли нежности. Только первобытное желание, накопленная ярость и годами сдерживаемая жажда. Его язык ворвался к ней в рот, требуя подчинения, и Гермиона ответила — так же отчаянно. Её острые ноготки медленно прочертили дорожку по его груди, спускаясь ниже, дразня, изучая каждую реакцию его тела под ее пальчиками. Мужчина резко, почти болезненно выдохнул ей в губы. Вторая его рука мгновенно легла на её упругую задницу, сильно сжав ягодицу сквозь тонкую юбку и прижимая девушку вплотную к себе, так что она полностью почувствовала, насколько он возбуждён. Из их уст почти одновременно вырвался низкий, рваный стон. Гермиона запустила пальцы в его тёмные жёсткие кудри и слегка потянула. В ответ Тео только сильнее сжал её задницу, почти до боли, и глухо зарычал. — На колени, Грейнджер. Голос был низким, тёмным и не терпел ни малейшего возражения. Это был уже не просьба. Это был приказ. Колени Гермионы подогнулись сами. Она послушно опустилась перед ним на пол, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это происходило по-настоящему. Нотт смотрел на неё сверху вниз — тяжело, властно, с тёмной, хищной усмешкой, от которой у неё сладко сжалось всё внутри. Ловкими движениями он расстегнул ремень. Гермиона помогла ему дрожащими пальцами нетерпеливо, жадно. Брюки и бельё спустились вниз, и его член резко вырвался на свободу — тяжёлый, горячий, налитый кровью. Толстые вены проступали по всей длине, а головка уже блестела от прозрачной влаги. Гермиона невольно замерла, заворожённая. Она никогда не думала, что увидит Теодора Нотта вот так… так близко и так откровенно. Большая ладонь аврора тут же запустилась в её густые кудри, крепко сжав их у корней. — Расстегни блузку, — хрипло приказал он. Гермиона подчинилась мгновенно. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала пуговицы шёлковой блузки, открывая его взгляду кружевной бюстгальтер и нежную, разгорячённую кожу груди. Холодные пальцы девушки обхватили горячий, бархатистый ствол. Тео резко выдохнул, запрокидывая голову. Она медленно провела ладонью вверх, размазывая скользкий предэякулят по всей длине, а потом наклонилась и провела языком — от самого основания до кончика — долгим, влажным, горячим движением. С губ Нотта сорвался низкий, утробный стон. Ему было чертовски хорошо. Нет… ему было ахуенно. Помимо того, что проклятый «Сенсуалис» наконец-то получил долгожданный выход, само осознание, кто именно стоит перед ним на коленях, добавляло совершенно новую, обжигающую волну возбуждения. Самая умная ведьма поколения. Заносчивая, вечно правильная гриффиндорка. Гермиона Грейнджер — сейчас жадно и старательно ласкала его член своим горячим ртом по собственному желанию. Тео смотрел вниз, тяжело дыша. Её пухлые губы, уже розовые от его предыдущего жестокого поцелуя, медленно скользили по толстому стволу снизу вверх, словно она собирала сладкое растаявшее мороженое. Это зрелище сводило его с ума. Девушка обхватила головку губами, и не удержавшись, слегка царапнула её зубами. Тео тихо, гортанно зарычал, сильнее сжимая её волосы в кулаке и невольно толкнувшись бёдрами вперёд. Она послушно открыла рот шире, расслабляя горло. Горячая, тяжёлая плоть медленно скользнула глубже, заполняя её рот. — Глубже… Блять, возьми меня глубже, — хрипло выдохнул он, вдавливая её лицо ближе к своему паху. Гермиона глубоко вдохнула через нос и расслабила нёбо, стараясь взять как можно больше. Слёзы невольно выступили на глазах, но она не остановилась и даже не отвела взгляда. Её язык продолжал работать — обводил головку, настойчиво массировал уздечку, пока она медленно двигала головой вверх-вниз, вбирая его всё глубже. Ощущения были безумными. Горячий, влажный, невероятно старательный рот Грейнджер, тихие чавкающие звуки, дрожь в её горле — всё это доводило его до грани. — Вот так… — выдохнул Тео, начиная слегка трахать её в рот, всё глубже входя в податливое горло. Гермиона громко застонала вокруг него. Вибрация от её голоса прошла по всей длине члена сладкой, почти мучительной волной. Она обхватила основание рукой, плотно сжимая то, что не помещалось во рту, и начала двигаться активнее — то заглатывая глубоко, до слёз, то сосредотачиваясь на головке, быстро и жадно работая языком. Слюна обильно стекала по стволу, капала на её пальцы и подбородок. Тео тяжело дышал, не в силах отвести взгляд. Картина была слишком совершенной: Гермиона на коленях, блузка полностью расстёгнута, полная грудь колышется в тёмно-винном кружевном бюстгальтере, щёки пылают, глаза влажные, а губы неприлично растянуты вокруг его толстого, блестящего от её слюны члена. Он больше не выдержал. Резко потянул её за волосы вверх. Член выскользнул из её рта с влажным, пошлым чмоканьем. Гермиона тяжело дышала, глядя на него снизу вверх — губы припухшие, блестящие, взгляд затуманенный от возбуждения. Девушка едва успела подняться на ноги, как Тео подхватил её под бёдра, грубо усаживая на край рабочего стола. Пергаменты, книги и чернильницы полетели на пол. Одним резким движением он задрал её узкую юбку до самой талии, рванул тонкие трусики в сторону и провёл двумя пальцами по её совершенно мокрой, горячей промежности. — Уже вся мокрая… — почти удивлённо прорычал Тео, проводя двумя пальцами по её горячим, обильно намокшим складкам. — Ты умеешь удивлять, Грейнджер. В его голосе смешались насмешка и тёмное удовлетворение. Кабинет, освещённый лишь тусклым светом настольной лампы и камина, казался ещё теснее. Тени плясали по стенам, а воздух был густым от запаха старых книг, чернил и их общего возбуждения. Не давая ей времени ответить, Тео резко наклонился и впился в её губы жёстким, голодным поцелуем. Он пожирал каждый её стон, пока его пальцы продолжали уверенно ласкать её — два пальца глубоко погружались внутрь, медленно, но сильно двигаясь внутри неё, а большой палец настойчиво кружил по распухшему клитору. Влажные, непристойные звуки заполняли тихий кабинет. Гермиона едва могла дышать. Вдруг он оторвался от её губ и резко опустился на колени перед столом. Сильные ладони грубо схватили её за бёдра, раздвигая их ещё шире и ближе к себе, и Тео жадно прижался лицом к её пульсирующему лону. Горячее дыхание обожгло чувствительную кожу за секунду до того, как его язык прошёлся по ней длинным, твёрдым движением — от самого низа до клитора. Гермиона выгнулась, громко застонав. Он не был нежным. Его язык работал жадно, почти свирепо: то глубоко проникал внутрь, будто вылизывая её изнутри, то резко поднимался выше и сильно втягивал клитор в рот, быстро и настойчиво вибрируя языком. Губы Тео были горячими и влажными, щетина слегка царапала нежную кожу у внутреннего бедра. Он практически пожирал её, так, будто умирал от голода — шумно, мокро, без малейшего стыда. Пальцы Тео крепко впились в её ягодицы, удерживая на месте, не позволяя ей ни сдвинуться, ни сомкнуть ноги. Каждый раз, когда она пыталась дёрнуться от слишком сильного удовольствия, он только сильнее прижимал её к своему лицу, погружаясь глубже. Гермиона вцепилась пальцами в край стола, костяшки побелели. Голова запрокинулась назад, кудри разметались по плечам. Тихие, отчаянные стоны вырывались из её горла один за другим, эхом отражаясь от стен кабинета. Ноги дрожали, живот сводило сладкой судорогой, а между бёдер было так горячо и мокро, что она уже не понимала, где заканчивается её возбуждение и начинается его ненасытный рот. Но его собственное тело уже требовало своего. Тео резко поднялся, на прощание хищно укусив её за нежное бедро прямо сквозь тонкий чулок. Гермиона вздрогнула. Мужчина ловко стянул ее со стола, быстро развернул спиной к себе, грубо наклоняя вперёд, пока острые тазовые косточки не упёрлись в край тяжёлого деревянного стола. Сильная ладонь собрала в кулак её густые кудри и сильно потянула назад, заставляя прогнуться в пояснице. Нотт не дал ей ни секунды на подготовку. Одним резким, мощным толчком вошёл в неё до самого конца. Гермиона громко ахнула, а Тео закатил глаза от острого, обжигающего удовольствия. Её горячая, влажная теснота обхватила его так идеально, что на мгновение он просто замер, наслаждаясь ощущением. А потом начал двигаться. Каждый жёсткий толчок выбивал из неё короткий, дрожащий стон. Старый стол отчаянно скрипел под их весом, пергаменты шуршали под её грудью. Одна его рука крепко держала её за бедро, вторая крепко удерживала ее кудри, накручивая их на кулак. — Тео… — выдохнула она его имя, словно молитву. А он лишь рычал в ответ и ускорялся, вгоняя в неё свой член снова и снова — глубоко, жёстко, почти безжалостно. «Сенсуалис» бушевал в крови, смешиваясь с настоящим, животным желанием, которое он копил годами. Он никогда так не хотел женщину. Даже в самые голодные подростковые годы, когда любое оголённое плечо сводило с ума. Гермиона вцепилась пальцами в край стола так сильно, что костяшки побелели. Первоначальная острая боль от внезапного растяжения быстро растворилась в густом, обжигающем удовольствии. Каждый мощный толчок заставлял её тело подаваться вперёд, а чувствительные соски болезненно тереться о холодное дерево сквозь тонкое кружево бюстгальтера. Она чувствовала каждую венку на его твёрдом члене, чувствовала, как он заполняет её полностью, без остатка, и бьёт в самую чувствительную точку внутри. Это было слишком грубо. Слишком глубоко. Слишком хорошо. Её внутренние стенки судорожно сжимались вокруг него, словно пытались удержать. Между ног было невыносимо мокро — возбуждение обильно стекало по внутренней стороне бёдер по чулкам, почти капая на пол. Клитор пульсировал, набухший и забытый, требуя внимания, которого он ей пока не давал. — Тео… — снова вырвалось у неё хрипло, почти жалобно, когда особенно сильный толчок заставил её приподняться на носочки. Он ответил низким, звериным рыком и ещё глубже, ещё жёстче вбил в неё бёдра, прижимая её таз к краю стола так сильно, что грубое дерево впивалось в нежную кожу. «Сенсуалис» бушевал в его крови, медленно, но неотвратимо пожирая остатки привычного контроля. Его сознание начало меняться. Мысли становились тяжёлыми, вязкими, словно залитыми горячим мёдом. Всё, что не касалось её тела, её запаха, её стонов, теряло значение. Мир сузился до одной-единственной точки — до мокрого горячего пульсирующего влагалища, которое так жадно сжимало его член. Логика, осторожность, многолетняя сдержанность — всё это тонуло в густом, сладком тумане первобытного голода. В полутёмном кабинете стояла тяжёлая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь влажными шлепками тел, скрипом старого дубового стола и их прерывистым, горячим дыханием. Дрожащий жёлтый свет ламп падал на хаос из пергаментов и чернил. За окном чернела ночь. Мужчина полностью отдался зелью. Теперь он грубо одной рукой прижимал её лицом к прохладной столешнице, а второй — жадно ласкал её тело, словно пытался запомнить каждую ложбинку, каждую выпуклость. Он резко дернул блузку ниже, затем рванул бюстгальтер вниз, срывая тонкие лямки, и грубо обхватил её упругую грудь. Пальцы сильно мяли мягкую плоть, щипали и крутили твёрдые соски, вытягивая их до сладкой боли, вынуждая Грейнджер хныкать и взвизгивать от грубости и переизбытка ощущений. Тео приподнял её ногу выше, меняя угол, и вошёл ещё глубже, ударяя в самую чувствительную точку. Гермиона громко, протяжно застонала. «Сенсуалис» шептал в его голове: ещё, глубже, жёстче. Он хотел сломать её. Хотел, чтобы она забыла своё имя. Хотел слышать, как она кричит его. И чем сильнее он погружался в неё, тем больше зелье разъедало последние барьеры в его сознании. Остался только голод. Чистый. Жгучий. Ненасытный. Грейнджер уже почти не контролировала себя. Каждый мощный толчок Тео выбивал из неё громкий, дрожащий стон. Его ладонь скользнула выше и крепко лежала на её горле — не душила, но уверенно напоминала, кто здесь хозяин. В кабинете было невыносимо жарко и душно. Воздух стоял тяжёлый, густой от запаха секса — её возбуждения, его пота, древесного аромата его кожи и старого дуба. Лампы слегка дрожали в такт ритмичным ударам стола. Пергаменты разлетелись по полу, некоторые уже были испачканы чёрными кляксами из опрокинутой чернильницы. — Тео… боже… — вырвалось у неё хрипло. Он наклонился ниже, прижимаясь горячим, влажным торсом к её спине, и резко ускорился. Теперь он двигался в ней уже короткими, жёсткими, почти брутальными толчками — полностью вытаскивая член и вгоняя обратно до самого основания. Каждый раз головка глубоко ударяла в самую чувствительную точку внутри, и внутри неё закручивалась тугая, раскалённая спираль удовольствия. Оргазм накрыл её внезапно и яростно. Тело выгнулось дугой, внутренние стенки сильно, судорожно сжались вокруг его члена. Гермиона громко, протяжно закричала, впиваясь ногтями в край стола так, что дерево треснуло под пальцами. Волна за волной прокатывалась по ней, заставляя бёдра мелко дрожать, а глаза закатываться. Она полностью потерялась в ощущении — жар, пульсация и его толстый член, продолжающий жёстко входить в неё. Нотт не остановился — ему в принципе было все равно на ее удовольствие, важнее было кончить самому. Ещё несколько глубоких, яростных толчков — и он наконец позволил себе сорваться. Горячие, густые струи заполняли её внутри, выплёскиваясь снова и снова. Он продолжал медленно, глубоко двигаться, выжимая из себя всё до последней капли, пока тело не начало тяжелеть. Несколько долгих секунд они просто тяжело дышали. Его член всё ещё оставался глубоко внутри неё, пульсируя остатками оргазма. Рука на горле ослабла, но не убралась полностью. Ладонь на груди продолжала лениво, собственнически мять мягкую плоть, словно он ещё не был готов её отпустить. Наконец Тео медленно вышел из неё. Гермиона тихо, почти жалобно всхлипнула от внезапной болезненной пустоты. Горячая, густая сперма сразу начала вытекать из неё, медленно стекая по внутренней стороне бёдер и оставляя влажные дорожки на чулках. Он сделал шаг назад, заправляя всё ещё тяжёлый, полутвёрдый член обратно в брюки. Лицо его уже возвращалось к привычной холодной маске — челюсть сжата, взгляд отстранённый. Только грудь всё ещё поднималась тяжело и часто. Гермиона медленно выпрямилась, дрожащими пальцами пытаясь привести в порядок юбку и расстёгнутую блузку. Сердце колотилось где-то в горле. Тело приятно ныло — между ног было мокро, горячо и чувствительно. Нотт посмотрел на неё сверху вниз. Взгляд был тёмным, но уже почти равнодушным. — Спасибо, — произнёс он ровным, деловым тоном, застегивая ремень. — Теперь я могу нормально работать. Гермиона замерла, всё ещё тяжело дыша. На секунду в кабинете повисла тишина. Тео провёл рукой по своим тёмным кудрям и добавил, не глядя ей в глаза: — Это ничего не значит, Грейнджер. Просто… необходимость. — Конечно, — ответила она едва сбитым, но удивительно спокойным голосом. Ни тени обиды, ни дрожи. Только лёгкая, почти незаметная улыбка в уголке губ. — Я и не строю воздушных замков. Прежде чем уйти, Тео всё же позволил себе последний быстрый взгляд. Растрёпанные кудри, помятая юбка, расстёгнутая блузка, размазанная тушь под глазами и этот странный, непонятный блеск в её взгляде. Что-то в нём кольнуло, но он тут же отогнал это чувство. «Ничего не значит», — мысленно повторил он. Мужчина взял со стола свой планшет, развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Гермиона осталась одна посреди разгромленного стола — с его спермой, медленно стекающей по чулкам, с ломотой в теле и странным, тёплым удовлетворением в груди.***
— Гермиона?.. — её кожу обдало тёплым дыханием у самой шеи, заставляя по спине пробежать лёгкую дрожь. — Любовь моя, ты в порядке? Конечно, он заметил. Теодор Нотт замечал всё. Малейшее изменение её дыхания. То, как на секунду стекленел взгляд. Как она выпадала из разговора, будто провалившись куда-то глубоко внутрь собственных мыслей. Грейнджер чуть кивнула, заставляя себя вернуться в комнату, в запах чабреца и свежей выпечки, в тепло его рук. — Да, просто утомилась от готовки, — соврала она мягко и почти безупречно. Практика лжи у неё была огромной. Особенно рядом с ним. Тео тихо выдохнул ей куда-то в висок, явно не поверив до конца. — Я говорил тебе, не стоит этим заниматься, — его голос стал чуть ниже, с теми властными нотами, которые появлялись всякий раз, когда он начинал о ней заботиться слишком сильно. — Ты тратишь слишком много сил на внешнее, Грейнджер. Тебе нужно отдыхать. Этот тон не терпел возражений. Не потому, что он считал её слабой — Мерлин, никто в здравом уме не назвал бы Гермиону Грейнджер слабой, — а потому что Теодор Нотт любил её с почти пугающей интенсивностью. Так, как любил всё своё: спокойно, молча и до готовности уничтожить любого, кто причинит вред. Иронично. Если бы он только знал. — Я пойду прилягу, — тихо сказала она и мягко коснулась его губ своими. Она собиралась отстраниться почти сразу, но Тео не позволил. Его ладонь скользнула в её кудри, удерживая бережно, но твёрдо. Поцелуй стал глубже, медленнее — со вкусом сливочного печенья, чая с чабрецом и тех чувств, которые он никогда не произносил вслух. Теодор вообще редко говорил о любви. Он выражал её иначе: руками на её талии, бессонными ночами рядом, тем, как автоматически закрывал её собой в опасности, когда она возникала, как сокращал смены ради неё, как хмурился, если она забывала поесть. Он целовал так, будто она была самым ценным, что существовало в его жизни. Гермиона ответила ему с той же нежностью, и где-то глубоко внутри болезненно шевельнулось нечто похожее на вину. Почти. Когда она мягко поднялась с его колен и вышла из гостиной, Тео проводил её внимательным взглядом, но ничего не сказал. В спальне царил мягкий полумрак. За окнами тихо шуршал осенний дождь, редкие капли скатывались по стеклу, размывая огни ночного города в золотистые потёки. Гермиона медленно села на край кровати, чувствуя, как матрас привычно прогнулся под её весом, и коротким движением палочки призвала к себе маленький тёмный сундучок. Тот самый. Запертый сложными чарами. Слишком сложными даже для Теодора. Тот, к которому он никогда не имел доступа. Сундучок плавно опустился ей на колени. На мгновение Гермиона замерла, проводя пальцами по холодной крышке, будто лаская что-то живое, а затем тихо открыла замок. Благодаря своей работе Грейнджер научилась тщательно скрывать собственные слабости и определенные действия. Не «преступления» в буквальном смысле, конечно, и уж точно не то, что могло бы заинтересовать внутренний надзор. Скорее — тонкие, почти невидимые манёвры, маленькие личные исключения из правил, которые никогда не попадали в отчёты и не оставляли следов на бумаге. Её знания о том, как работает человеческое поведение, как выстраиваются мотивы, где прячутся импульсы и на чём держится внимание, оказались полезны и за пределами работы. Они помогали ей оставаться незаметной там, где это было необходимо, и направлять события в нужную сторону — мягко, без давления, так, что никто даже не осознавал, что направление вообще менялось. Но мало кто догадывался, что под образом собранной, безупречно одетой, почти холодной гриффиндорки, которая иногда неловко отводит взгляд от усталых, полуголых после тренировки коллег, скрывается совсем иная версия Гермионы Грейнджер. Не застенчивая. Не растерянная. А внимательная до мелочей, расчётливая, собранная женщина, которая давно поняла простую вещь: если ты умеешь видеть структуру мира, то рано или поздно начинаешь и аккуратно её подстраивать. И почти всегда — добиваешься своего. Внутри маленького ларца лежал её настоящий архив. Аккуратно разложенные фотографии Теодора — сотни снимков, собранных за последние годы. Некоторые были сделаны тайно в Министерстве: Тео за рабочим столом, Тео в коридоре Аврората с закатанными рукавами, Тео, лениво курящий на балконе в три часа ночи после тяжёлой смены. Другие — колдографии, вырезанные из газет и служебных отчётов. На них он двигался: холодно поправлял манжеты, хмурился, устало проводил рукой по лицу, бросал на кого-то тот самый взгляд, от которого у людей подгибались колени. Рядом лежали записи. Много. Исписанные её ровным, педантичным почерком страницы: привычки Теодора, особенности его поведения, реакции на стресс, слабости, предпочтения. Любимые запахи. Нелюбимые продукты. Изменения пульса под воздействием определённых зелий. Дозировки. Формулы. Графики наблюдений. Это выглядело не как дневник влюблённой женщины. Это выглядело как научное исследование. Одержимое. Пугающе подробное. Гермиона Грейнджер всегда добивалась того, чего хотела. Всегда. Но Теодора Нотта она хотела так, как не хотела ничего и никогда в своей жизни. До боли. До навязчивого, почти болезненного желания обладать. Той ночью, год назад, когда он выходя холодно бросил: «это ничего не значит», Тео даже не подозревал, что только что разрушил внутри неё последние границы здравого смысла. Не понимал, что запустил механизм, который уже невозможно будет остановить. Не знал, какую женщину разбудил. Не знал, насколько далеко она сможет зайти ради него. Гермиона медленно провела пальцем по одной из фотографий. На ней Тео был особенно красивым — в тёмной рубашке, слегка растрёпанный после рейда, с усталым и раздражённым выражением лица. Даже через движущуюся колдографию от него веяло той опасной, спокойной силой, от которой у неё до сих пор перехватывало дыхание. На губах девушки появилась лёгкая улыбка. Холодная. Почти нежная. Она никогда не действовала грубо. Нет. Гермиона слишком уважала собственный интеллект для примитивного приворота. Она подходила к этому иначе — тонко, методично, почти ювелирно. Улучшенный «Сенсуалис». Специально созданная амортенция с идеально выверенными компонентами, которые накапливаются в организме, и мотивируют человека к настоящей близости. Микроскопические добавки в кофе, которое она приносила ему по утрам как обычно. В вино, когда они стали ходить на свидание. Медленное, осторожное размывание его контроля. Использование каждой его слабости. Каждой трещины в идеально собранной личности Теодора Нотта. Она изучала его так долго, что со временем начала понимать лучше, чем он сам себя понимал. И она не считала, что сделала что-то не так. Она лишь позволила ему увидеть ее, сделав себя в его жизни главной и единственной женщиной. Других он перестал замечать, как сильно бы те не пытались привлечь его внимание. Нет, Тео видел только Гермиону: сначала позволив себе подумать о ней, как о женщине; потом позволил себе вспомнить, как она ощущалась в его руках. Один разговор не о работе — и Нотт осознал, насколько ему с ней интересно, как у них совпадают ценности и мировозрение. И вот теперь он здесь. Целует её сонным по утрам. Обнимает ночью так крепко, словно боится потерять. Называет её «моя» своим низким, тихим голосом. Смотрит так, будто без неё действительно не способен дышать. Гермиона медленно положила ладонь на низ живота. Под тонкой тканью пижамы пока ещё ничего не было заметно, но она уже знала. И от этой мысли внутри разливалось странное, почти тёмное удовлетворение. Их ребёнок. Ещё одна нить, связывающая Теодора с ней навсегда. Она подняла взгляд на зеркало. Из полумрака на неё смотрела красивая молодая женщина с мягкими кудрями, спокойными глазами и лицом, на котором невозможно было прочитать ничего опасного. Только вот улыбка всё портила. Спокойная. Холодная. Абсолютно безжалостная. Теодор Нотт был уверен, что любит её. И отчасти это была правда: никакая магия не способна создать такой уровень заботы и теплоты, что он ей дарил ежедневно. Но Гермиона слишком хорошо знала правду. Она просто позволила тому, чего она хотела, прийти самому к ней в руки. И теперь никогда, никому, этого не отдаст. Потому что Гермиона Грейнджер всегда получает желаемое.
