Там, где кончается злость

      Она сказала когда-то Паудер:       — Нас начнут уважать.       Это было и клятвой, и мантрой, и наивной надеждой. Нас начнут уважать. Мы заставим, выбьем уважение ударами и оплатим его нашим потом, каждым шагом и каждым вдохом.       Майло едва не упал с того карниза. Клэггор застрял в том водостоке и проторчал в нём целую ночь. Нас начнут уважать, ведь всё, что у нас есть — мы сами и наша верность. Уличная рвань, сталь и соль, но мир нельзя изменить, а уважение — заработать иначе.       Только ударами.       Тогда улицы Нижнего города пахли железом и гашеной известью, а в «Последнюю каплю» приходило столько людей!.. Были оборванцы с улиц, точь-в-точь как она сама. Были шахтёры сплошь в угольной копоти, и пёстрые, похожие на птиц девушки. Жизнь всегда была непростой, но они всё равно строили, упрямо и твёрдо, возводили свой дом посреди каменных осыпей и ядовитых пустынь.       Всё равно жили.       Мало осталось воспоминаний о том времени: пара куцых голубых хвостиков, забытый на проводах зайчонок. Мозоли и сбитые руки.       И улицы Нижнего города. В том переулке ей впервые сломали нос. В том, по соседству, в тесном углу рядом с ржавыми трубами — ломала она. Её били и она била. А оттуда, дальше и выше, где за тянущимися к небу стеклянными башенками светлеет небо... оттуда она пришла на родные улицы миротворцем.       Кейтлин сказала, что синий ей к лицу.       Кейтлин ей много всякого говорила. Иногда её слова были как пятна солнца на голой коже, и Вай бы непременно от них бросило в жар, если бы не поганая привычка скалить зубы.       Иногда её слова были пулями.       С Кейтлин всё выворачивалось наизнанку, низ и верх, добро и зло, а Вай не разбирала оттенков в этих до смешного умных словах. Ей был знаком только один язык. Наверное, поэтому предательство рядом с Кейтлин казалось ей справедливостью.       Наверное, поэтому её удар на вкус был как поцелуй. Только один язык, и они говорили на нём без лжи.       Всё перемешалось в голове, как она сама мешала алкоголь с драками, чужие зубы с песком Ям и свои — с кровью. Низ и верх, удары и поцелуи — ничего этого не было, и нигде ей не было места, потому что она застряла где-то между, не «одна из нас», не «одна из них». Это золото не ржавело, но внизу всё было сделано из железа и крови, даже люди. Стены её дома были покрыты угольной пылью и ржавчиной, она выбивала те опоры только ударом своих кулаков. Сама рушила свой дом, и теперь осталась без дома вовсе.       Внизу ей тоже не было места.       Здесь, под этим чернильно-беззвёздным небом, она впервые видела всё ясно.       С тёмного фасада, расплываясь в неоново-розовом, Джинкс глядела на неё. Истинная дочь Вандера рядом со своим отцом. Но Вандер был и её отцом тоже.       Она не чувствовала под ногами этой проклятой крыши, но продолжала стоять.       Следом вспыхнуло — заслужила, так ей и надо — и это было даже смешно. После стольких лет на грани добил её не чей-то нож под ребро.       Налетевший порыв ветра разметал волосы по лицу, ударил запахом дыма. Она вся им пропахла — Лорис постоянно курил какую-то дрянь. Он был почти как Вандер, только без печальных морщинок в уголках глаз, моложе, живее.       — В Бездну их, миротворцев, — ворчал Лорис, выпуская дым рваными кольцами.       И ещё сказал, будто вскользь:       — Кирамман теперь везде таскается с Мэдди Нолан. Патрули, посты... и... ну, ты знаешь, как это бывает.       У Вай в голове тогда промелькнуло лишь что-то тупое и такое злое, от чего даже обычной дозы оказалось мало.       Она не знала, как это бывает.       Они разошлись ещё до полуночи, и Вай ушла на своих ногах. Всё чаще она просыпалась на улице, от дождя или приставучих бродяг. Но сегодня она ушла на своих ногах, и ноги сами принесли её к Бабетте.       — Можно?..       Вай коротко кивнула, опомнившись. Вокруг было жарко, и влажно, и пахло цветами.       Женщина доверительно улыбнулась ей. Прикоснулась мягко, будто кошачьей лапой; по животу, выше, забралась за‌ ворот пальцами и вытянула предплечья из рукавов. Вай по привычке ссутулилась и свела плечи. «Омут» отучил её робеть от собственной наготы, но «Омут» отнял и другое.       Лёгкость, с которой можно принимать чужие прикосновения.       — Тише, тише, — промурлыкала она, заглядывая Вай в глаза. — Просто... позволь мне.       Это не просто. Не то чтобы Вай привыкла позволять — слишком многое брали, не спрашивая. Но её ладони были тёплыми и бережно-заботливыми, на грани с недоверием. Будто внутри у Вай, глубоко под кожей, спрятался взрыв: тронь не туда, и разнесёт всё к чертям.       Она была красивая — так, как красивы женщины из Нижнего города. Удивительно... чистая. Ни следа от работы татуировщика или ниточек шрамов. Совсем худая, конечно: Вай могла бы пальцами пересчитать её хрупкие рёбра. Кажется, если коснуться — останутся синяки, если сжать — рассыплется на ладони. К ней хотелось прикасаться. Вот только как это сделать, чтобы не причинить боли, Вай и сама толком не знала.       В «Омуте» всё было иначе — не из желания подарить, а из потребности взять своё. И, конечно, в спешке и в страхе.       Они не целовались. Только одежда всё снималась и снималась выученно, почти механически точно. Усадив Вай в ванну с пахучими облачками цветочной пены, она быстро села верхом. Чужая ладонь скользнула под воду. Прошлась вдоль бедра, прикасаясь.       Наверное, это должно её волновать. Должно бы трогать, захватывать, заводить. Но...       — Стой, — оборвала Вай резче, чем нужно.       Ладонь исчезла. Повисла тишина, тяжёлая и плотная: только пузыри лопались, крошились воспоминания, и капли воды сбегали по коже.       — Извини, — прошептала Вай на выдохе, закрывая глаза. — Просто...       Вот и всё. Даже изменить не вышло по-нормальному.       — Не надо, — прозвучало неожиданно мягкое у самого уха. — Тебе необязательно, ты знаешь? Объясняться.       — Я заплачу сверху.       Чужие волосы защекотали плечо, ладони опустились на плечи. Что-то внутри у Вай натянулось так, что захотелось взвыть.       Или расколотить здесь всё.       — Останься, ладно?..       Она осталась, и тёплая вода покачивалась вокруг них, как в алкогольной дымке. Даже пошевелиться отчего-то было страшно — всё мерещилось хрупким до чистой хрустальности. А здесь было тихо. Спокойно. В последний раз Вай касались так ласково...       Разум вытянул из тьмы воспоминание — неправильное и грязное в своей сладости.       Удары терпеть было проще, чем поцелуи, потому что её имя «насилие» — подумала Вай невпопад.       От этого её колотило. От тишины, от запаха, от этой нежности, за которую нужно платить. За любую нежность нужно платить, просто цена у всех разная. Шестерёнки. Тела.       Сестра.       Это тоже смешно.       Прежде Вай сказала бы, что не такая — к чему ей то, что покупается и продаётся; к чему эта фальшь, от которой за мили несёт слабостью. Только Вай, как и все отчаянные, больше не верила в гордость. А у Кейтлин шестерёнок хватило бы на весь мир, на все тела, какие она только захочет: красивые, мягко-фарфоровые, и без этих уродливых шрамов.       Когда всё закончилось, женщина выпорхнула прочь, тонкая и грациозная, как те белые птицы в пилтоверской гавани. Вай неловко поднялась следом. Зеркальный отблеск вдруг вырвался из клубов пара, и она обернулась, застигнутая врасплох. Всё целиком — опасно обнажённое; она не знала, куда это деть, как спрятаться, от неё или от себя — неважно, и продолжала смотреть. Но чёрные шестерёнки на её шее цеплялись друг за друга, всё равно цеплялись, всё равно жили.       Вай ссутулилась и вышагнула из ванны.       — С тебя тридцать.       Женщина усердно прятала взгляд и не сказала больше ничего.       Вай знала — за час тут берут двадцать, и это знание вдруг обрушилось на неё так, что блестящие шестерёнки валились из рук.       По пути она купила бутылку самого дешёвого пойла, на какую только хватило, и, Бездна, эту разницу в десять монет она бы заработала всего за два боя. На крыше между верхом и низом ей снова виделись башни, и Джинкс смотрела на неё со стены, а рядом с ней был Вандер, и Вай отупело думала о своём имени, и ещё что она наконец там, где должна быть.       С семьёй.       Крыша уходила из-под ног, мир качался. Это кровь Джинкс текла в её венах, кровь Вандера, кулаки и правда не решили её проблем, а только добавили новых. Больше не было верха и низа, не было уважения и нужды в нём, ведь осталось только одно.       Она столько всего ненавидела в своей жизни — дурацкие стеклянные башни, Силко, миротворцев, и себя тоже — но эти чёртовы десять монет она ненавидела сильнее всего.       Вот она. Её последняя капля.       — Не помешаю?