Shama

Бакуго всегда ненавидел Деку. Прыщавый, слабый, с ручками тростинками, которые держали блокнот как последнюю драгоценность. Живот сводило до коликов, когда он видел это зелёное месиво на голове, а лицо само начинало кривиться, когда тот слышал его бубнеж. Как же он его сука ненавидел. И даже сейчас, когда это же безобидное лицо смотрело на него через решетку, как на ангельскую мессию, то Кацуки выворачивало наизнанку. Хотелось протянуть руки, взять его за веснущатые щеки и долбить и добить лбом о прутья решетки. Но Кацуки всегда был умнее этого задрота. По лицу расплылась улыбка, и он заликовал внутри – этот парень мельтешил перед ним с самого детства, чтобы сейчас разыграться и выслужиться перед Бакуго, как он и хотел всю жизнь.

***

После выпуска из ЮЭЙ Бакуго не оставил своё – он стал героем. В свете софитов он чувствовал себя победителем – он утер нос всем, кто говорил про его скверный характер и "сомнительные методы геройства". Динамит выполнял свою работу на сто двадцать процентов: идеальный рейтинг, самая низкая преступность районов, которые за ним закреплены и свое перспективное агенство героев. У него было все, что он хотел от жизни, кроме номера один. Его занимал ебучий Деку. Не пойми откуда нарисовался, забрал все лавры и теперь купается в обожании. Каждый раз, когда Бакуго видел эти баннеры в городе, зелёная улыбочка, дурацкие веснушки, у него скрипели зубы. Он копил это годами. Каждый баннер, каждый заголовок, каждая улыбка Деку с экрана. А потом – июль. Бакуго стоял в прострации, взрыв, прогремевший прямо над ухом, бился о стенки черепной коробки, а на земле валялось что-то, что сложно было назвать человеком.

***

Его судили через несколько месяцев. Зал был полным. Журналисты в первом ряду. Скамьи, забитые людьми, которые пришли смотреть на падение героя. Бакуго стоял в клетке для подсудимых — стеклянной, прозрачной, чтобы всем было видно его лицо. Он прятал его, смотря в пол и теребил противопричудные наручники. Даже тут он отличился, они были в несколько раз толще, чем на обычных заключённых. Следователи и психолог хорошо поработали над делом и составили полную хронологию того дня: Бакуго возвращался в агентство после патруля. Усталый. Злой. Хотел просто закрыться в кабинете, никого не видеть. Но толпа журналистов облепила его у входа, начав заваливать его провокационными вопросами, он молчал и шел быстрее, но один журналист не отставал. Очевидцы цитировали пострадавшего, он спросил: "Правда, что вы с про-героем Деку – больше чем просто коллеги? Ваша мать знает, с кем вы спите?". Тогда Кацуки взорвался во всех смыслах, и стёр эту гадскую ухмылку с лица журналиста. Помнил боль в ушах от собственного крика, оранжевую вспышку и запах горелой плоти. Кровь брызнула прямо в глаз Бакуго и журналист упал из рук Динамита прямо на асфальт, обугленный и изуродованный. Без кисти и без ног. Судья стукнул молотком. – …лишение свободы сроком на двенадцать лет с отбыванием наказания в исправительном учреждении строгого режима… Двенадцать лет. Когда он услышал цифру, то не сразу понял, про что она, пока не услышал всхлип сзади, среди улюлюканий и ликования прессы. Это была мать, которую он не видел с начала процесса. Бакуго не поднял голову. – …противопричудные блокаторы вживляются под кожу в течение сорока восьми часов после прибытия в учреждение… Кацуки посмотрел на свои дрожащие пальцы. Блокаторы. Он слышал про них, находил зеков, которые вырезали себе эти чипы, но все равно не могли снять глушилку. Причуда теряется навсегда. Конвойный уводил его под возгласы и щёлканье камер, грубо волоча прочь из судебного зала. Бакуго поднял голову и встретился глазами с Мидорией – он был в гражданском и молча смотрел на Кацуки. Тот в ответ только ухмыльнулся.

***

В тюрьму его завозили ночью, чтобы не устраивать лишний шум рядом с частью. Он прошел естественную процедуру обыска: поднимись, опустись, встань раком. Ему выдали тюремную полосатую робу и шлепанцы, а потом отвели в обычную одиночную камеру, как социально опасного.

***

В полоске Бакуго выглядел тощим — без геройского костюма, без взрывов, только руки в наручниках и этот взгляд, который мог прожечь дыру в бетоне. Деку стоял перед камерой, сжимая ключ так, что металл впивался в ладонь. – Почему ты здесь? – спросил Бакуго и вытянул руки из решетки, приближаясь к Деку ближе. Тот немного отпрянул. – Решил перевестись. – он поправил бейдж на груди и устало, по-мирски улыбнулся. Кацуки почувствовал, как в его груди разливаться оно – чувство триумфа и победного азарта. Кацуки решил реализовать свой грязный план немедленно. – Перевелся? – он прищурил свои красные глаза и осмотрел Мидорию сверху вниз, мягко улыбаясь. – Ко мне? Деку молчал. Секунду. Две. Двадцать. – Ты убил человека, – сказал он наконец, поднимая глаза и оценивая реакцию Бакуго. Тот сморщился, но не стал спорить. – Я не смог тебя остановить. Тогда. Теперь я здесь, чтобы… – он запнулся. – Чтобы я не убил ещё кого-то? – Бакуго расхохотался. Громко, пусто, от этого смеха по спине Деку побежали ледяные мурашки. – Ты пришёл меня сторожить, Изуку? Охранять? Или просто смотреть, как я гнию? – Я пришёл, потому что никто другой не выдержит тебя, – сказал Деку, его пробило током, когда он услышал ласковое "Изуку", которое уронил Кацуки. – И потому что… Он замолчал. – Потому что что? – Бакуго шагнул вплотную к решётке, просунул пальцы между прутьев, протянул ближе к нему, почти дотрагиваясь до щеки – Потому что любишь меня? – он заметил, как Изуку тяжело выдохнул, когда Кацуки просто поправил его фуражку. Мидория развернулся на носках, почти убежал, но Кацуки спросил. – Ты вернёшься завтра? Деку остановился и обернулся. Он посмотрел прямо в лицо другу детства и медленно кивнул, в следующее же мгновение убегая прочь.

***

– Деку без причуды! Мерзкий! Дети смеялись. Тыкали пальцами. Кто-то толкнул, и он упал в грязь. Бакуго стоял в стороне. Смотрел, как друг поднимается, поднимает блокнот, вытирает лицо от слез и грязи. Потом отвернулся и ушёл. Он запомнил это лицо, грязное и заплаканное. С веснушками, которые стали ещё ярче от слёз.

***

Ежедневные посещения Деку превращались в рутину, после которой Кацуки чувствовал себя раздавленным и изнеможденным. Он сладко врал и плел свои сети прямо над головой Мидории, с удовольствием подмечая детали: он начал приносить ему больше обычной еды, а не тюремной баланды. Больше улыбался, смущался, смеялся над всеми шутками Кацуки и больше краснел. В каждый такой момент Кацуки скалился, как волк. Он облизывался каждый раз, когда Деку поворачивался, чтобы достать из-за пазухи припрятанную газировку. Эта рыбка попала на его крючок.

***

На десятое свидание Деку пришел с двумя стаканчиками кофе. Он пришел как обычно рано, почти за час до того, как начнутся официальные обходы. Кацуки поздоровался и мило улыбнулся ему, принимая стаканчик через решетку. Он посмотрел своему надзирателю прямо в глаза и провел подушечками прямо по ладони Деку. Он покраснел и чуть не выпустил стаканчик, который Кацуки успел словить. – Кофе? Откуда достал? – Кацуки немного пригубил и посмотрел Мидории в глаза. Мидория отпил со своего стаканчика и сел на стул рядом, который он недавно поставил рядом с камерой Бакуго. Сам Бакуго сел на пол, привалившись спиной к решётке, оказываясь снизу Деку. Он знал, как тому нравится – когда он смотрит снизу вверх. – Просто купил в автомате, – Деку почесал затылок и сложил руки. – Знаю, ты не любишь растворимый, но все же... – Всё же, ты стараешься, – закончил Бакуго за Мидорию, протягивая руку через решетку и сжимая его колено. – Это мило. Деку покраснел. Спрятал лицо в сгибе руки. Кацуки это заметил и улыбнулся, следя, как его веснушки наливаются цветом. – Ты приходишь каждый день, – начал Бакуго, осматривая Деку с головы до пят. – Тебе не сидится дома? – Это моя работа, – Мидория знал, что врёт. И знал, что Кацуки прекрасно это понимает. – Твоя работа – проверять камеры. Ты можешь проверить мою за три минуты, но сидишь здесь часами. – Бакуго оскалился и просунул руку через решетку, беря Мидорию за руку. Деку молчал. – Ты скучаешь по мне, – Бакуго поставил стаканчик на пол. Встал, прилип к решётке. – Скучаешь, Изуку? – Не называй меня так. – А как называть? – Бакуго наклонил голову. Он мило улыбнулся, облизнулся и прищурил глаза. Он знает, что Изуку не устоит. – Мидория-сан? Про-герой Деку? Или просто… мой? Деку встал. Резко. Стул скрипнул по бетону. – Я пойду, – сказал он. – Ты не пойдёшь, – Бакуго улыбнулся. – Ты всегда возвращаешься, когда я так с тобой разговариваю. Потому что тебе нравится. Деку замер у двери. Не обернулся. – Завтра, – сказал он. И вышел. Бакуго остался один. Он улыбался. Улыбка была плотоядной, холодной, как лезвие. Его плечи задрожали от немого смеха. Такой же задрот, как и в школе.

***

На двадцать вторую встречу Деку пришел взъерошенный, взволнованный. Ерзал, заикался, перекладывал ключи из левой руки в правую. – Что-то случилось? – спросил он заинтересованно, с любопытством. Он и сам не заметил, как в его голосе рефлекторно появились нотки заботы. Он списал на то, что слишком сильно вжился в роль. – Меня вызывали в совет героев, – Деку сел на стул, сжал руки в замок. – Спрашивали про тебя. Про нас. – И что ты сказал? – Ничего. – Правильно, – Бакуго кивнул. – Не их дело. Мидория завороженно кивнул, смотря на Кацуки. Они смотрели друг на друга в тишине. Бакуго подошёл к решетке. – Иди сюда. Изуку беспрекословно подчинился. Встал напротив Кацуки. Тот оскалился – муха запуталась в паутине. – Ближе. Шагнул ещё. Теперь их разделяли только прутья камеры. Бакуго чувствовал запах – дешёвый кофе, его сладкий парфюм и что-то ещё. Чистое, что он собирался украсть прямо сейчас. – Ещё, – сказал Бакуго. Голос сел. – Не могу, – Деку упёрся ладонями в металл. – Решётка. – Решётка не помеха. Бакуго просунул руку через решетку и положил ладонь на щеку Изуку. Он прижался ближе, томно вздыхая. Прежде чем Изуку успел что-то сказать, Кацуки положил вторую руку. Он притянул его ближе, будто проверяя, отстраниться он или нет. Изуку не отстранился. Кацуки поцеловал его. Долго, глубоко, приминая его губы своими. Мидория протиснул руки через решетку и зарылся в волосы Кацуки, отвечая на поцелуй. Он не был страстным или нежным. Что-то странное, липкое, настолько запрещённое и гнилое, что к горлу подступал рвота. Бакуго отстранился. Посмотрел на него – на покрасневшие щёки, на влажные губы, на дрожащие ресницы. – Теперь ты мой, – сказал он. Деку открыл глаза. В них было что-то – надежда? Страх? Что-то третье, чему Бакуго не знал названия. – Я всегда был твоим, Каччан, – сказал Деку. И вышел, не обернувшись. Бакуго остался у решётки. Провёл пальцами по своим губам – там ещё оставалось чужое тепло и улыбнулся. Улыбка была победной и холодной, как сталь. Но где-то под рёбрами – там, где не было блокаторов – что-то кольнуло. Он не обратил внимания.

***

На следующую встречу Бакуго говорил шепотом. Он прильнул к прутьям, поглаживая плечо Изуку через них. – У меня есть план. – глаза Кацуки сверкнули огнем, и Изуку взглотнул, съежившись. – Какой? – Мидория, как тряпичная кукла потянулся ближе. Кацуки гладил его по шее, приближая его лицо к решетке. – Ты хочешь мне помочь? – Кацуки прикрыл глаза. Он знал ответ заранее. – Да. – Завтра ночью у тебя дежурство. Охрану поставишь на подпитку – в столовой, чай, с коньяком, подольше. Гаронна поверит тебе, ты его подмена. Придёшь ко мне. Откроешь камеру. Мы поменяемся одеждой. Ты наденешь робу, а я уйду через ворота, как надзиратель, никто не смотрит дважды. – А если посмотрят? – Тогда ты скажешь, что я тебя заставил. Что я тебе угрожал. – руки Бакуго блуждали по его ключице. – Тебе поверят. Ты герой, а я мусор. Деку смотрел на него долго. – Ты уйдёшь, – сказал он. – А я останусь. – Да. – За то, что помог преступнику сбежать, меня посадят. – Возможно. – Я потеряю лицензию героя. – Скорее всего. – Мою карьеру уничтожат. – И это тоже. Деку замолчал. Потом спросил: – И ты всё равно просишь меня об этом? Бакуго посмотрел ему прямо в глаза. Улыбнулся. Мягко, почти ласково, взял его за подбородок и поцеловал, точно зная, какие кнопки нужно жать. – Я прошу тебя об этом, Изуку, – сказал он, отстраняясь. – Потому что ты меня любишь. И ты сделаешь всё, что я попрошу. Деку опустил голову. – Ты не оставляешь мне выбора, – сказал он, проведя рукой по волосам. – Нет, оставляю. – парировал Бакуго. – Но разве он тебе нужен?

***

На следующий день Деку сделал всё, как велел Бакуго. Он перевёл охрану на ужин. Гаронна сначала упирался – у него были свои планы, своя смена, своя рутина. Но Деку настаивал. С улыбкой, которая не доходила до глаз, а герою такого уровня было неловко отказывать. – Выпейте чаю, – сказал он. – Отдохните. Я вас прикрою. Гаронна сдался. Проще было согласиться, чем спорить с героем номер один. В два часа ночи коридоры опустели. Деку шёл по серому бетону, считая шаги. Ключи на поясе позвякивали. В груди колотилось что-то тяжёлое, больное – он не знал, как это назвать. Губы дрожали, когда он подошёл к камере Кацуки. Он его ждал со своей лёгкой, игривой улыбкой. Деку достал ключи и открыл камеру. Кацуки подошёл к нему и крепко обнял, зарываясь в зелёные волосы носом и сильно-сильно вздохнул. Он снова поцеловал его – на губах чувствовался вкус триумфа. – Раздевайся.

***

Они менялись одеждой. Деку стаскивал форму надзирателя – фуражка, куртка, штаны, все летело вниз. Кацуки снял свою полосатую робу. – Ты краснеешь. – Заметил Бакуго. Мидория ничего не ответил и отвернулся. Бакуго, смеясь, примерял фуражку. Заправил под нее свои торчащие, светлые волосы. Форма была ему немного мала, рукава не доставали до запястьев, а штаны стягивали бедра, но это все равно прокатит. Главное было на Мидории. Кацуки глянул на него. Роба висела мешком, и он сжимал ее на поясе кулаком. – Идём. – бросил Кацуки.

***

Как только они выбежали из здания, заиграла сирена. Видимо, охранники уже почти протрезвели. Кацуки сильнее сжал руку Мидории. Изуку обернулся и Бакуго зауважал его, смотря прямо в его уверенные глаза. – Изуку, я... – глаза Кацуки забегали, а в уголке почти начали играть слезы. Он слышал, как канвой бежит, ищет из по коридорам. Изуку повязал на голове куртку Кацуки, чтобы скрыть свои зелёные волосы. Бакуго был обеспокоенным. Он не знал, что засело так глубоко у него в груди, но теперь он думал только о том, чтобы вернуться в камеру и следующие двенадцать лет быть вместе с этим задротом – пока он приносит ему пончики и кофе. Его лицо скривилось в панике и ужасе. – Каччан, это неваж... – Кацуки ухватил его губы в глубоком поцелуе, отчаянном и горьким. Они отстранилась, не желая терять время и бросились в разные стороны. Кацуки обернулся – прожекторы засветили, топот, крики. Он улыбнулся и вышел через ворота.

***

Деку бежал. Он бежал так, как не бегал никогда. Полосатая роба хлестала по ногам, шлёпанцы слетели ещё на первом шаге. Босиком по бетону, по гравию, по осколкам. Он знал, что его принимают за Бакуго. Знал, что сейчас будут стрелять. Знал, что нельзя останавливаться. Первый выстрел ушел в молоко, так же, как и второй. Третья попала в ногу. Конвой почти подхватил его за плечи, как он поднял голову и перед охраной пронеслась зелёная молния. Он перепрыгнул забор, оказался на другой стороне и перекатился, через боль убегая вперёд.