Ты — мое проклятие

Я люблю тебя. Я люблю его. Я повторяла это про себя снова и снова, пока слова не потеряли смысл, превратившись в пульсирующую боль в висках. Я больше не могла лгать самой себе. Это было жалко. Это было невыносимо стыдно. Палач клана Ямада Асаэмон, чья жизнь должна быть прямой и безупречной, как лезвие катаны, сломалась. Почему? Почему именно ты? Тот, кого по всей Японии в страхе шепотом называют «Пустым», безжалостный шиноби из Ивагакуре. Почему твои глаза цвета золота горят, словно само солнце великой богини Аматэрасу, но при этом кажутся такими потухшими, такими одинокими? Почему твои серебристо-белые волосы напоминают чистый снег на вершине горы Фудзи, и на вид они такие же мягкие, как пух одуванчиков, готовый разлететься от малейшего дуновения ветра? Это ты проклял меня. С самого первого дня, как я увидела тебя в той сырой, пропахшей кровью и отчаянием клетке. Я пыталась обвинить тебя, злилась, уверяла себя, что это какая-то тайная техника шиноби. Почему ты не снимешь с меня это проклятие? За что ты так со мной? Боги, за что?! Что со мной не так? Разве я просто глупая, наивная деваха, которая влюбилась в первого встречного? Почему это происходит именно со мной, и почему, во имя всех предков, именно с ним?! И всё стало только хуже, когда мы ступили на берег этого проклятого острова. Синсэнкё. Остров бессмертия. Но для меня он стал проклятым не из-за ужасающих чудовищ, бродящих по лесам, не из-за жутких цветов, прорастающих сквозь человеческую плоть, и даже не из-за бессмертных Тенсенов. Он проклят из-за него. Из-за этого беловолосого мальчишки-убийцы. Из-за его глаз, в которые я теперь стараюсь не смотреть напрямую, до дрожи боясь, что по одному моему взгляду он всё поймёт. Каждый раз, когда он говорил о своей жене... О том, как отчаянно он хочет к ней вернуться, как стремится быстрее найти этот эликсир бессмертия для Сёгуната, чтобы просто снова увидеть её улыбку. Эти слова делали мне больнее, чем любая реальная рана от меча. Сильнее распоротой плоти, невыносимее звука ломающихся костей. И каждый раз я сама сыпала соль на эти раны, проклиная себя изнутри всё яростнее. Надо было прекратить общаться с ним так близко. Перестать оставаться наедине. Я без конца напоминала себе «У тебя есть свой клан! Ты верна Ямада Асаэмон, Японии и Императору! Ты должна исполнить долг!» Но каждый раз это оказывалось ложью. Мы снова и снова сидели рядом. Нам просто нравилось говорить. Как же жадно я поглощала каждое сказанное им слово, каждую крупицу информации о его прошлом, и с каким немыслимым воодушевлением рассказывала о себе. Я раскрывала ему такие уголки своей души, которые не показывала никому и никогда за всю свою жизнь. Но я знала. Я прекрасно знала, что у него есть она. Его жена. Юи. Так почему каждый раз, когда он упоминал её имя, в моей груди просыпалась такая черная, удушливая ревность? Ревность к той, кто по праву ждет его дома! За что мне это? «Нельзя так, Сагири! Нельзя! — кричал мой внутренний голос. — Глупая девочка, разве ради этого ты терпела насмешки и тренировки? Разве для этого ты стала палачом — чтобы мечтать выйти замуж за преступника?! За женатого преступника, чью голову ты обязана отрубить в случае неповиновения?!» Но предательские мысли шептали другое «А если бы он был один? Всё могло бы быть иначе... Мы могли бы быть вместе». И если поначалу эту боль еще можно было как-то держать в узде, скрывая за маской спокойствия, то с каждым днем, с каждой неделей, проведенной в этом зеленом аду, это становилось невыносимым. Я помню тот момент, когда Юдзуриха, отозвав меня в сторону, вкрадчиво шепнула, что Юи может вообще не существовать. Что она — лишь иллюзия, плод сломанного воображения Габимару, созданный главой деревни, чтобы держать его на поводке. И знаете что? В самой глубине души меня это порадовало. На секунду моё сердце забилось от дикой надежды. «Будто есть шанс... Будто да...» Эгоистка. Какая же ты мерзкая эгоистка, Сагири! Я уже невольно ловила себя на мыслях, от которых бросало в жар. Мне начали сниться сны. Сны, где я стою в ослепительно-белом свадебном кимоно, а он — в строгом черном. Мы в тихом храме, потом где-то в уютной, далёкой провинции. Небольшой дом в мирной деревне. Я держу на руках сверток с нашим общим ребенком, а рядом всегда он. Габимару. Всегда рядом. Как мой муж. Глупая Сагири! Ты ничтожество! Ты позор семьи! Прав был отец, тысячу раз прав. Нельзя было позволять тебе брать в руки меч палача. Уж лучше бы ты стала послушной женой какого-нибудь самурая, варила рис и склоняла голову, чем встретила Габимару и добровольно навлекла на себя это проклятие. Я никогда не забуду тот день. После очередного тяжелого боя он был сильно ранен. Чтобы ему не пришлось лежать на холодной, пропитанной ядом земле острова, я позволила ему положить голову мне на колени, пока перевязывала его раны. Он лежал тихо, прикрыв глаза. И именно тогда я не сдержалась. Я робко, едва касаясь, погладила его по голове. Его волосы действительно оказались невероятно мягкими, шелковистыми, совсем не такими, как ожидаешь от жестокого убийцы. — У тебя мягкие руки... прямо как у Юи, — вдруг сказал он своим обычным, ровным голосом. Он сказал это просто так. Без задней мысли. Наверное, он даже думал, что хвалит меня, подбадривает за мои умения перевязывать раны. Но этим он убил меня. Только ты, Габимару, мог сделать мне так больно одной фразой. Снова! В тот день я сжала зубы до крови, едва сдержавшись, чтобы не зарыдать прямо над ним. Ты — мое проклятие. «Пожалуйста! — мысленно кричала я каждый раз, глядя ему в спину. — Сними с меня свое проклятие шиноби! Я больше не могу терпеть. Я держусь из последних сил! Умоляю тебя, отпусти меня! Даже если ты сам не осознаешь, что творишь со мной...» Неужели это мое наказание? За все те жизни, что я оборвала? За каждую отрубленную голову на эшафоте боги выбрали мне самую изощренную кару — через любовь? Дни тянулись как густая смола. Я перестала нормально спать. Я постоянно вызывалась на ночные дежурства или искала самое укромное место в лагере, чтобы дать волю слезам. Я плакала, кусая собственные руки, лишь бы мои всхлипы были тише шелеста листвы, тише воды. Лишь бы никто не услышал. Главное — чтобы не услышал Габимару! Но от постоянных слез мои глаза стали хронически красными. Поначалу отговорка работала: «Просто не выспалась, дежурила». Но после каждой новой истерики последствия становились всё заметнее. Я перестала дотрагиваться до еды. Любой кусок вызывал тошноту, горло спазмировало от нервов. Я начала стремительно терять вес, бледнея на глазах. Многие в нашей группе уже не верили в сказки про недосыпание. Все пытались узнать, что случилось. Умоляли, просили, требовали. Дошло до того, что меня начали допрашивать так сурово, будто я сама была преступником! Поползли слухи, что я подхватила какую-то смертельную болезнь или порчу этого жуткого острова. Как бы я хотела, чтобы это оказалось правдой! Пусть бы я лучше подхватила местную заразу, пусть бы я медленно умирала от яда цветов, лишь бы не от этого! Если бы это была болезнь, они бы знали, как меня лечить. Но мое проклятие стояло всего в паре шагов. Моя неизлечимая болезнь носила белые волосы и звание шиноби. Не монстры, не магия Дао, не ужасы Синсэнкё медленно убивали меня. Меня убивал Габимару, которого я посмела полюбить. Я ничего им не говорила. Я срывалась на крик, огрызалась, отталкивала их, лишь бы они отстали и ничего не узнали. В ту ночь мы снова переночевали в заброшенной деревне Мэй и Хоко. Воздух был душным, давящим. Я поняла, что сейчас задохнусь, если немедленно не побуду одна. Мне нужно было снова спокойно поплакать, выплеснуть эту разъедающую кислоту из груди. Я ушла глубоко в лес и нашла водопад. Он был невероятно красивым. Серебряные нити воды разбивались о камни с успокаивающим шумом, заглушая все звуки острова. Я опустилась на колени у кромки воды и только-только позволила слезам хлынуть из глаз... как вдруг почувствовала чужое присутствие. Я обернулась, в ужасе моля всех богов: «Пусть это будет кто угодно! Чудовище, Тенсен, кто-то из нашей группы! Только не он!» Но это был он. Габимару стоял позади меня. Скрестив руки на груди, он смотрел на меня своим фирменным невозмутимым, пустым взглядом. Легкими, абсолютно бесшумными шагами шиноби он подошел ко мне почти вплотную. И снова начал спрашивать, что со мной. Сказал, что мне лучше открыться, что они хотят помочь. Сказал, что никуда отсюда не уйдет, пока я не отвечу. Ты. Это ты, Габимару. «Ты возненавидишь меня, — пронеслось у меня в голове. — Но если так... пусть!» Я сорвалась на крик. Плотина рухнула. Слезы градом катились по моим щекам, и я больше не пыталась их удержать. Я не жалела сорванного голоса, мне было плевать, если он окончательно охрипнет, плевать, если на мой крик сбегутся все монстры этого проклятого острова! Пусть приходят! Пусть убьют меня прямо здесь! Я кричала ему в лицо всё. От начала и до конца. Все свои мысли, все причины своей боли, свою ревность к Юи, свои позорные мечты о будущем, свое отчаяние. Я вывернула перед ним свою душу наизнанку, не скрывая ни единой капли позора. Никто не прервал нас. Лес словно замер, слушая исповедь палача. По мере того, как я говорила, лицо Габимару менялось. Его привычная маска отчужденности треснула. Сначала это было непонимание, затем шок, а потом — чистый, первобытный ужас. Ужас от осознания того, что его полюбила та, кто должна была стать его смертью. Палач, который должен был холодно следить за каждым его шагом и при малейшей угрозе отрубить ему голову. Но в итоге Габимару сам стал её палачом. Мой взгляд затуманился от новых слез, но я смотрела прямо в его округлившиеся золотые глаза. Я видела абсолютное оцепенение. Хэх... Великий Габимару Пустой. Гений убийства. Человек, который знает тысячу способов выжить в любых условиях, совершенно не понимал, что делать сейчас. Он был беспомощен перед моими чувствами. — Пожалуйста... — мой крик сорвался на жалкий, болезненный хрип. — Пожалуйста, сними с меня это проклятие! Я больше этого не выдержу! Умоляю... Мои ноги подкосились. Силы окончательно покинули мое истощенное тело, и я начала падать на мокрые камни. Но я не упала. В одно мгновение он оказался рядом. Габимару резко обхватил меня руками, прижимая к своей груди. Он спрятал мою голову на своем плече, и ткань его косоде моментально намокла от моих горячих слез. А я... я просто сдалась. Я обхватила его за шею обеими руками и вжалась в него со всей оставшейся силой. Внутри меня всё ещё пылала адская боль, но только эта близость, только его тепло позволяли мне дышать. Я цеплялась за него так, словно он был единственным, что удерживало меня от падения в бездну. Прижавшись ухом к его груди, я слышала, как бешено бьется его сердце. Великий шиноби был напуган. Напуган не монстрами, не смертью, а мной. В ту секунду я желала лишь одного: чтобы этот момент стал вечным. Чтобы шум водопада заглушил остальной мир, чтобы этот маленький клочок земли вокруг нас стал нашей собственной вселенной, где есть только мы вдвоем. Больше никаких палачей, никаких шиноби, никаких монстров, никаких Тенсенов и заданий Сёгуната. Габимару ничего не говорил. Он просто держал меня, сжимая в объятиях, потому что действительно не знал, как поступить иначе. Но одно было ясно точно — этот момент навсегда изменит всё между нами. И мое проклятие... моя обреченная любовь к нему никуда не исчезла. И никогда не исчезнет. — Ты гибель моя... — прошептала я так тихо, что слова почти растворились в шуме воды. Я лишь сильнее вцепилась в его спину, продолжая жалко всхлипывать. Он и правда моя гибель. Точно так же, как и я должна была стать его гибелью. Габимару не стал оправдываться или спорить. Его ответом стало лишь то, что его руки сжались вокруг меня еще крепче, словно боясь, что я растворюсь в тумане водопада. — Я знаю... — наконец произнес он. Всего два слова. Но в них было столько тяжести и обреченности, что они навсегда выжгли себя на моем кровоточащем сердце.