Наследники чужой ненависти

Юджи сидел боком на каменном ограждении балкона, высоко над сотнями тысяч огней, распластанных внизу. Теплый весенний ветер, пахнущий сырой зеленью и дальней водой, лениво перебирал пряди его волос, заставляя их путаться на голове. Этот же ветер пробирался под ворот классического костюма, приятно холодил тело, скованное идеальным кроем ткани. И дышать от этого становилось легче, будто сама природа пыталась ослабить галстук, который он так и не снял. Итадори медленно поднес сигарету к губам, сделал затяжку. Горький табак смешался с влажной свежестью воздуха. Выдохнул, и густой, маслянистый клуб дыма лениво поплыл в подсвеченную искусственным светом мглу, распадаясь на множество нитей, уносимых ветром. Перед его глазами, как живой организм, пульсировал ночной Токио: бесконечные нити красных и белых фар, стеклянные громады небоскребов, утыканные сотнями окон, и далекий шум работающих заведений, приглушенный высотой. Хороший день для конца. Ручка двери скрипнула, и следом раздался тихий щелчок. Кто-то решил разделить с ним этот балкон, этот ветер, эти редкие минуты одиночества, за которые Юджи почти успел возблагодарить судьбу. Итадори повернул голову, отрывая взгляд от россыпи городских огней, и увидел знакомую статную фигуру. Годжо Сатору. Годжо стоял, засунув одну рук в карман многослойного наряда, и походил на божество, случайно сошедшее с фрески. Даже в этом небрежном полумраке он выглядел так, словно художник писал его отдельно от всей этой грязной реальности: волосы — белее чистого снега, который никогда не видел токийского смога, черты лица, выверенные до совершенства. Дорогой костюм сидел на нем как вторая кожа, подчеркивая невероятную фигуру. Широкие плечи, которые для каждой девушки (да и для некоторых парней, если честно) покажутся настоящей крепостью, неприступной стеной, за которой можно спрятаться от всего мира. А глаза — небесные, с ледяным отливом, смотрели с ленивой усмешкой. Юджи даже в какой-то момент поймал себя на мысли: модель. Просто гребаная модель. Да еще и с деньгами, которых хватило бы на выкуп маленькой страны. И, конечно, он был популярен. Дико, тошнотворно популярен. Даже ветер, казалось, дул только для того, чтобы эффектнее откинуть его белую челку. Не хотелось признавать, но Годжо был красив настолько, что это переставало быть просто внешностью. Это становилось настоящим коммерческим оружием. Юджи помнил, как несколько лет назад на каком-то светском мероприятии одно из модельных агентств предлагало Сатору контракт на баснословную сумму — тот лишь рассмеялся им в лицо и сказал, что его лицо не продаётся. По крайней мере, за такие копейки. Модные журналы называли его «лицом года» уже который год подряд. Фотографии Сатору украшали обложки «Forbes Japan», «Vogue», «Men's Non-no» — и каждый раз тиражи расходились за считанные часы. Женщины падали в обморок при одном упоминании его имени в новостях, заваливали его аккаунты в соцсетях признаниями в любви, слали подарки в офисы клана. Мужчины ненавидели его — лютой, бессильной ненавистью, которая рождалась из зависти. Завидовали его красоте, его богатству, его положению, его свободе делать всё, что он хочет, и оставаться безнаказанным. Но ненавидели тихо, в спину, потому что в глаза никто не смел сказать Годжо Сатору ни одного грубого слова. Богатство клана Годжо было мифическим, и Сатору не скрывал этого, а наоборот — носил свою кровь, как дорогой парфюм: слишком обильно, слишком вызывающе, так, что от него невозможно было отвести взгляд. Дорогие костюмы, эксклюзивные часы, машины, которых не было в каталогах. Он сорил деньгами направо и налево, не потому что был транжирой, а потому что мог себе это позволить. И это «мог» читалось в каждом его жесте, в каждом взгляде, в каждой едва заметной усмешке. Этим они и отличались. Юджи не любил весь этот пафос, демонстрацию своего величия. Он тоже был «очень красив» по меркам общественности и богат не меньше Годжо — клан Итадори не уступал клану Годжо ни в деньгах, ни во влиянии. Но Юджи никогда не хотелось быть «первым» в этой гонке за внимание СМИ и людей. Он ненавидел камеры, ненавидел интервью, ненавидел, когда его лицо появлялось на обложках журналов — пусть это и было частью его обязанностей как наследника. Он всегда старался держаться в тени, не высовываться, не привлекать лишнего внимания. Но газеты всё равно писали о нём, сплетники всё равно перешёптывались, а девушки всё равно вздыхали, когда он проходил мимо. Он был обязан быть на виду — этого требовал клан, этого требовал отец, этого требовало положение. Но как бы он ни старался, Годжо всегда затмевал его своей харизмой. Эта проклятая, ослепительная, почти болезненная яркость, которая притягивала взгляды как магнит. Когда Сатору входил в комнату, все остальные превращались в мебель. Юджи мог стоять в трёх метрах от него, в таком же дорогом костюме, с таким же холодным выражением лица, но камеры всегда находили Годжо. Репортёры всегда задавали вопросы ему. Спонсоры всегда смотрели на него. И Юджи… Юджи не мог этого терпеть. Бесило. Злило. До скрежета зубов, до желания схватить за грудки и прорычать в лицо: «Я тоже здесь! Я тоже чего-то стою! Посмотри на меня, чёрт возьми!» Он помнил, как на одном из совместных мероприятий, когда они ещё были юнцами, Сатору перехватил его взгляд через весь зал и улыбнулся. Так нагло, так самодовольно, так по-хозяйски, будто говорил: «Завидуешь? Правильно делаешь. Ты никогда не станешь мной». Юджи тогда сжал бокал так, что тот едва не треснул. А потом ещё неделю психовал, срывался на помощниках и не мог спать по ночам, прокручивая в голове эту улыбку. Он просто ненавидел Годжо Сатору. Раньше ненавидел. Ведь сейчас всё по-другому. Юджи и Сатору. Итадори и Годжо. Два самых обсуждаемых молодых мужчины в Японии. Завидные холостяки, наследники враждующих семей, пешки в игре, которая длилась ещё до их рождения. Юджи прекрасно знал, как выглядит их противостояние со стороны: папарацци сходили с ума при любом намёке на совместное появление, токийские газеты штамповали сотни колонок о «роковой встрече наследников», а интернет-сообщества делились на два лагеря, готовые рвать друг друга за своего «любимого наследника». Их двоих называли в СМИ по-всякому: самые желанные молодые мужчины Японии, завидные женихи, наследники двух величайших семей. Да. Наследники кланов, чья ненависть друг к другу была старше, чем сам Токио. Древняя, как кровь, злоба, которую, казалось, впитывали с молоком матери. Никто из медиа пространства не знал, что впервые они встретились не на медийном мероприятии, а на церемонии «взросления» наследника клана Годжо. В тот вечер Сатору исполнялось шестнадцать. Юджи был на два года младше и присутствовал среди зрителей, как представитель клана Итадори. По сути, его привели силком за руку, как охотничьего щенка, которому предстояло запомнить запах врага. Тогда они просто смотрели друг на друга. Долго. Сквозь толпу гостей, сквозь мерцание свечей и блеск фамильных драгоценностей. Сатору улыбался, холодно, брезгливо, свысока… И Юджи впервые в жизни захотелось разбить кому-то лицо. Два мальчика прожигали взглядами пространство, наполненное дорогим парфюмом и лицемерными улыбками взрослых. Их с детства натравливали, как породистых псов: ненавидь, презирай, уничтожь. И в последующем каждая случайная встреча заканчивалась язвительными фразами. Тогда Юджи искренне считал Годжо вычурным, самовлюбленным ублюдком. Он мечтал стереть эту ухмыляющуюся рожу, потому что верил: убей он эту главную проблему клана — и станет чуть свободнее. От него отстанут. Позволят дышать. Этот голос, такой тягучий, липкий, словно мед, каждый раз заставлял внутренности сворачиваться в узел. Юджи передергивало, когда Годжо растягивал его имя по слогам: «Ю-юджи», смакуя, словно дорогое вино. И Итадори грезил о том, как однажды разобьет этот идеальный нос и сотрет эту чертову ухмылку с красивого лица. Но судьба та ещё шутница. Сначала это были годы вынужденного общего нахождение на встречах. Душные залы, где воздух пахнет пылью и чужими амбициями. Они сидели по разные стороны стола, но взгляды все равно сталкивались, как молнии в дождливый день. Потом нелепые ситуации: лифт, застрявший между этаж, сорок минут в тишине, когда ненависть просто некуда было деть, и она превратилась в тяжелый, неловкий груз; Дождь, загнавший их под один козырек; Испорченный перед важной встречей пиджак, который пришлось одолжить у врага и который пах чужим табаком и почему-то яблоками. Слишком много судьбоносных совпадений для двух врагов. Слишком много встреч — случайных, ненужных, будто кто-то невидимый подталкивает их друг к другу локтем в спину. Слишком много личной информации, узнаваемой из столь ненавистных уст. Не из докладов, не из досье, а так, обрывком разговора за очередной словесной перепалкой, неосторожной фразой, выпущенной со вздохом: «Да что ты знаешь о моей семье…». Голос Годжо тогда дрогнул. Совсем чуть-чуть. На полтона. Юджи заметил. И сам не понял, почему занозой засело это воспоминание. Мыслей о друг друге становилось странно больше. Они забирались в голову без спроса, как чужие кошки в распахнутую форточку. Мысли об убийстве и мести — честные, простые, понятные — становились странно меньше. Они не исчезали совсем, нет. Просто отходили на второй план. Сжимались, тускнели, теряли свою остроту. А на их место приходило другое, липкое, тревожное: Что он за человек? Что кроется в его голове? О чем он вообще думает, когда смотрит вот так? Юджи злился на себя за эти вопросы. Выжигал их дорогущим виски и спаррингами до кровавых мозолей. Но они возвращались. Всегда возвращались. И однажды… этот день Юджи запомнил хорошо. Осенний ветер гнал по асфальту обрывки газет и сухие листья, шуршащие, как чужой шепот. Он сам не понял, как оказался в том переулке. Ноги принесли, пока мозг думал о чем-то своем — тяжелом, бесконечном. Бар назывался «Убежище Цуки». Табличка покосилась, окна запотели изнутри, а снаружи — грязные разводы от прошедшего дождя. Ничего примечательного. Захолустное место, куда не суются ни свои, ни чужие. Обычная дыра на окраине, где подают крепкий виски и не задают лишних вопросов. Юджи толкнул дверь, и та сразу поддалась, жалобно скрипнув. Внутри пахло старой кожей, пыльным деревом, табаком и чем-то кисло-сладким — то ли дешевым сиропом, то ли чужой тоской. Лампы под потолком горели совсем слабо, выхватывая из темноты лишь стойку, несколько столиков с облупившимся лаком да одинокого бармена, который лениво протирал бокал. И Юджи уже хотел уйти, не переступая даже порог этого обветшалого заведения… как что-то заставило его вновь обернуться. Годжо Сатору сидел в дальнем углу у окна. Итадори замер у порога, не веря своим глазам… За дальним столиком, сжавшись в неестественную, почти жалкую фигуру, сидел Годжо Сатору. Не тот всезнающий, непробиваемый миллиардер, от одного появления которого хотелось то ли бежать, то ли бить морду. Нет. Перед ним был кто-то другой. Волосы, обычно уложенные с ленивой небрежностью, торчали в разные стороны спутанными сосульками. Галстук сполз набок, рубашка выбилась из брюк, а глаза… Боже, эти глаза. Обычно яркие, насмешливые, полные какой-то звериной уверенности — сейчас они были мутными, потухшими, как два затянутых пеплом стекла. Годжо смотрел сквозь стену. Или сквозь себя. Итадори впервые видел его таким… Неидеальным. На столе перед Годжо стояли несколько пустых бутылок. Дешевых. Их этикетки топорщились неровными краями, на дне плескались остатки мутной жидкости. Не его уровень. Не его класс. Такие покупают те, кому всё равно, что пить — лишь бы забыться. Годжо Сатору был пьян. В стельку. Настолько, что его даже не волновало происходящее вокруг. Ни скрип двери, прорезавший тишину барного зала как ножом по стеклу. Ни вошедший враг — тот самый, с которым он должен был разорвать друг друга на части при первой же встрече. Ни чужой взгляд, приклеившийся к его сгорбленной фигуре. Юджи должен был развернуться и уйти. Должен был. Другой бы на его месте развернулся. Усмехнулся бы чужому падению. Ушел в ночь с чувством тихого, подленького удовлетворения. Но ноги не слушались. Какая-то дурацкая, нелогичная сила толкала его вперед. Он снял с себя пальто, тяжелое, еще хранившее запах уличной сырости, и, сам не понимая зачем, подошел к столику. Потянул стул, тот, что рядом с Годжо. Не напротив. Напротив было бы как-то совсем неловко — особенно смотреть в эти глубокие голубые глаза, мутные сейчас, но все равно острые, все равно сканирующие. Слишком… странно. Слишком. Просто рядом, так, чтобы видеть профиль, слышать дыхание, но не встречаться глазами. Скрипнули половицы под ногами. Стул жалобно запротестовал, когда Юджи сел на него. И Годжо наконец-то соизволил обратить на него своё внимание, медленно повернув голову, по инерции, как заводная кукла на сходящей пружине. Сначала он сощурился, всем своим видом показывая раздражение: брови нахмурились, губы дернулись, словно он уже готовил какую-то ядовитую фразу, чтобы спровадить навязчивого посетителя. А потом он всмотрелся в лицо. И узнал. На долю секунды на его лице промелькнуло что-то настоящее — удивление? замешательство? — но он быстро натянул привычную маску. Пьяную, кривоватую, но всё ту же ухмылку человека, который знает больше тебя, даже когда не держится на ногах. Глаза, правда, выдали. В них мелькнуло что-то живое. И это что-то смотрело на Юджи так, что захотелось встать и выйти. Не потому что было страшно. А потому что неправильно. Слишком неправильно. «А-а-а…» — выдохнул Годжо, и в этом звуке не было ни ехидства, ни угрозы. Одна усталость. Такая густая, что ей можно было давиться, как той кисло-сладкой тоской, которой пропах весь бар. «Ю-джи-кун. Чем обязан?» Он наконец отлип от стола, с трудом, будто каждое движение давалось через силу, и облокотился на спинку старого стула. Тот жалобно скрипнул под его весом. Годжо устало потер глаза двумя пальцами, круговыми движениями, как делают люди, когда голова раскалывается на части. «Ты прости, — голос сел, прозвучал глухо, — но я сейчас совсем не в настроении с тобой разговаривать. Давай… завтра. Или никогда. Мне, честно говоря, всё равно». Юджи молчал. Бармен кинул в их сторону короткий взгляд, многозначительный, проверяющий, и снова отвернулся к своим бокалам. Сделал вид, что его здесь нет. Что никого нет. Что вообще ничего не происходит. То, что последовало дальше, нельзя было назвать разговором друзей. Слова скользили по лезвию — колкие, едкие, холодные. Юджи не знал, зачем остался. Может, из-за того самого странного любопытства, которое разъедало его изнутри уже несколько месяцев. А может, потому что в этом уроде, развалившемся на дешевом стуле, он вдруг увидел не врага, а… человека? Обрывки фраз, сказанных будто в пустоту. Никто из них не смотрел на другого, оба вперились взглядами в грязное окно, за которым тянулась бесконечная, мокрая, безлюдная улица. Свет от одинокого фонаря дрожал в лужах, разбиваясь на сотню маленьких солнц. «Некоторые семьи хуже любого проклятия», — бросил вдруг Годжо. И что-то ёкнуло в груди Юджи. Там, под ребрами, где обычно жила злость. Вдоль позвоночника прошла мелкая дрожь. Словно ключ, о существовании которого он даже не знал, повернулся в замке. Словно где-то далеко, в темной комнате, щелкнул выключатель, и свет упал на то, что лежало в углу всё это время. Юджи ничего не сказал тогда. Просто сидел рядом, смотрел на мокрое стекло и чувствовал, как что-то большое, важное, невыносимое поднимается изнутри, застревает в горле, не давая дышать. Ему понадобилось ещё несколько месяцев. Кусочки пазла складывались медленно, неохотно, со скрипом. Обрывки фраз, случайные встречи, нелепые ситуации, украденные взгляды — всё это собиралось в одну картину, которую он не хотел видеть. А потом однажды, в какую-то обычную, ничем не примечательную секунду, Юджи накрыло. Накрыло с головой, как холодной волной. Они оба ненавидели свои кланы. До глубины души. До того дна, куда не достанет ни один человек, ни один разговор, ни одна бутылка дорогого виски. До скрежета зубов по ночам, до желания сжечь всё дотла, до пустоты, где не осталось ничего, кроме фамилии, которую не выбирал. И в этой ненависти, такой разной по форме, но такой одинаковой по сути, оказалось больше общего, чем в любой родственной крови. Эта общая ненависть стала тем мостом, который никто не мог увидеть. Уже пять лет, втайне от чужих глаз, от камер, от доносчиков, от самой крови, что текла в их жилах, они поддерживали связь. На людях продолжать день вид, что ненавидят друг друга. Та же холодность во взглядах, те же язвительные фразы на публичных мероприятиях, те же слухи о том, что еще немного — и два клана столкнутся в открытой войне. Никто не должен был знать, что по ночам их телефоны загорались зашифрованными сообщениями, а случайные командировки в Киото или Иокогаму на самом деле были тщательно спланированными встречами. И никто не должен был узнать, что два самых обсуждаемых богатея Японии, два заклятых врага, два наследника великих кланов уже как два года трахаются друг с другом. Ирония судьбы была настолько горькой, что у нее оставался привкус желчи на языке. Юджи иногда ловил себя на мысли, что если бы кто-то сказал ему это лет семь-восемь назад — он застрелил бы и этого человека, и себя за компанию. И все же: пальцы помнили не только рукоять пистолета, но и то, как быстро расстегиваются пуговицы на рубашке Сатору, когда тот протяжно стонет Итадори на ухо. Наверное, самым первым толчком к их «отношениям» стало то решение Юджи — тогда, пять лет назад, когда он чуть не убил Сатору. Юджи был двадцать один год. Отец послал его на важную встречу — решалась судьба строительства казино, объекта, который мог либо укрепить власть клана Итадори на годы вперёд, либо уйти в руки клана Годжо, навсегда нарушив хрупкое равновесие между семьями. Юджи помнил душный воздух переговорной, запах дорогого парфюма и пота, смешанный с ароматом виски. Помнил, как всё пошло наперекосяк. Никто не ждал третьей стороны. Мафия, о которой они даже не подозревали, решила убить двух главных наследников властвующих кланов Японии в одну ночь. Идеальный план: убрать будущее двух семей, оставить стариков без продолжения, и наблюдать, как империи пожирают себя в агонии. Дымовая шашка, выбитые стёкла, крики, смешанные с выстрелами. Юджи действовал на автомате — пистолет, перекат, укрытие за опрокинутым столом. Тело работало быстрее мысли, потому что отец учил его выживать в любом хаосе. Но Сатору тогда крупно не повезло попасть в самое пекло. Юджи помнил это как сейчас. Он занёс пистолет. Рука не дрожала. Тренировки, годы тренировок, когда не имеешь права на ошибку, когда цена промаха — твоя жизнь и жизни тех, кто за твоей спиной. Дуло смотрело прямо в лоб наследника клана Годжо. Металл блестел в тусклом свете аварийных ламп. Сатору лежал на спине, раскинув руки в стороны, словно распятый. Вся его безупречная красота превратилась в кровавое месиво: в трёх местах на теле темнели рваные входные отверстия, из которых медленно, слишком медленно вытекала жизнь. Лицо, которое рисовали обложки журналов, оказалось залито красным — оно смешалось с потом и гарью, делая его неузнаваемым. И всё равно красивым. Белоснежные волосы, напоминавшие чистейший снег, стали грязными, слипшимися, пропитанными чужой и своей кровью. Только глаза не изменились. Леденяще-голубые, чистые, смотрели на Итадори снизу вверх. Без мольбы. Без страха. С каким-то странным спокойствием, от которого у Юджи перехватило дыхание. «Итадори-сама, поторопитесь!» — обратился к нему помощник из-за спины. Голос дрожал от напряжения. Где-то в коридорах уже гремели шаги — подкрепление чёртовой мафии двигалось к ним, и каждая секунда задержки могла стоить жизни всем. Юджи немного надавил на курок. Усилие. Миллиметр. Меньше, чем нужно для выстрела. Палец слушался, но что-то внутри — глубже мышц, глубже инстинктов, глубже ненависти, которую в него вдалбливали с пелёнок, отказывалось подчиняться. Пальцы не двигались дальше. Застыли. Будто примерзли к металлу. Мафия словно преподнесла для Юджи на блюдечке полуживого, хрипящего врага. Оставалось только сделать последний шаг. Один шаг. Один… Казалось бы. Враг всей его жизни. Человек, которого он должен был уничтожить с той самой секунды, как научился держать оружие. Лежит прямо перед ним. В таком жалком виде — не враг и не угроза, а скорее просто кусок окровавленного мяса с красивыми глазами. Один выстрел. Один короткий звук. И всё закончится. Баланс рухнет. Клан Годжо потеряет наследника. Отец наконец-то скажет, что гордится им. …но он не мог покончить со всем. Пальцы не слушались. Где-то на периферии сознания он слышал, как Мегуми кричит, перекрывая шум перестрелки: «Юджи, стреляй! Подкрепление этих ублюдков двигается в нашу сторону!» Юджи медленно сглотнул. Горло было сухим, как наждак. Он смотрел в эти голубые глаза… и не видел в них врага. Видел что-то другое. Что-то, что не укладывалось в картину мира, выстроенную кланом. Что-то человеческое. Слишком человеческое. — Чёрт, — выругался он себе под нос. Так тихо, что расслышал только Сатору. И опустил пистолет. Юджи наклонился, подхватил на руки своего врага, невероятно тяжёлого, мокрого от крови. Перекинул через плечо так, как учили носить раненых, и побежал к выходу, спасая его от неминуемой гибели… Эта ночь обошлась без славы для Юджи. После того, как они вырвались, после того, как Сатору увезли в лучшую клинику, принадлежащую его клану, после того, как Юджи вернулся домой с пустыми руками и запёкшейся кровью на воротнике — клан не оставил на нём ни одного живого места. В тот день его вызывали на совет старейшин. Он стоял перед ними, слушая, как его называют предателем, трусом, позором для фамилии Итадори. Никакие его слова о том, что теперь клан Годжо у них в должниках — ведь он спас их наследника, а долг такого клана стоит больше любого разрешения на строительство, — никакие слова о том, что сделка всё равно бы сорвалась из-за той заварушки, не подействовали. Старики смотрели на него так, будто он лично плюнул в могилы предков. Логика была бессильна там, где правила вековая ненависть. Наказание было быстрым и молчаливым. Его не убили — он всё-таки наследник. Но и не простили. Юджи помнил только руки. Много рук. Свои — связанные за спиной. Чужие — сжимающие инструменты, некоторые названия из которых он даже не знал. Удары сыпались не куда попало, а по лицу, самым болезненным местам, туда, где кожа была тоньше, а удар чувствительнее — быстро, выверенно, с той особой жестокостью, которая призвана не убить, а заклеймить. Чтобы каждый, кто посмотрит на наследника Итадори, видел не гордость клана, а его стыд. Два глубоких, кривых разреза, оставленных умелой рукой палача, заживали долго. Два больших шрама на лице — от уголка губ к щеке и через переносицу, — остались с той ночи вечными напоминаниями: ты предал. ты слаб. ты не достоин своей крови. Юджи смотрел на них в зеркало каждый день. И каждый день думал об одном и том же. Он не жалеет. Наверное, это решение, опустить пистолет, взвалить на плечи тяжесть раненого врага и побежать, не оборачиваясь, под свист пуль — было самым первым толчком к их «отношениям». Не поцелуи и не ночи, проведённые вместе. А та секунда, когда жизнь одного человека вдруг стала для другого дороже любых приказов, любой крови, любой ненависти. Сатору молчал долго. Смотрел куда-то вдаль, на огненную паутину Токио. — Как ты себя ощущаешь? — спросил он наконец. Голос его был тихим, почти обыденным, словно речь шла о погоде или о ценах на акции. Но Юджи уловил то, что скрывалось под этой обыденностью. — Ещё не конец, — ответил Юджи, выпуская дым. Сигаретный огонёк мигнул в темноте оранжевой вспышкой, осветил на миг его пальцы — длинные, сжимающие фильтр. — Это начало конца, — поправил Сатору, останавливаясь рядом с Итадори. Он протянул руку и взял сигарету из пальцев Юджи, медленно, почти интимно. Их подушечки на миг соприкоснулись: одна — шершавая от мозолей, вторая — гладкая, холёная. Сатору поднёс фильтр к губам и затянулся глубоко, с лёгким прищуром, выпуская дым ровной, долгой струёй. — Какие у тебя планы после уничтожения клана? — спросил он, возвращая сигарету. Юджи взял её, глядя, как тлеет кончик. Сделал ещё одну затяжку, горькую, обжигающую горло, и стряхнул пепел вниз. Серые хлопья закружились в воздухе и исчезли, подхваченные ветром. Он снова перевёл взгляд на город. Там, далеко внизу, по улицам текла жизнь, которой не было дела до двух наследников враждующих кланов. Машины ползли по эстакадам, люди спешили по своим делам, не поднимая голов к небу. — Поеду на свою виллу в Италии, — сказал он, безжалостно туша сигарету о дорогой камень ограждения. Где-то внизу мигнула и погасла рекламная вывеска, то ли сломалась, то ли просто закончился рабочий день. — Пока всё не решится до конца. Подальше от всего этого. Он не уточнял, что значит «всё». Сатору и так понимал. Ликвидация клановой системы. Разрыв многолетних цепей. Свобода, за которую они оба заплатили слишком высокую цену. Сатору помолчал некоторое время. Юджи слышал его дыхание, ровное, спокойное, чуть более глубокое, чем обычно. Это была привычка Годжо: когда он собирался сказать что-то важное, он сначала делал три таких вдоха. Юджи заметил это года два назад. Или больше. Он уже сбился со счёта. — Знаешь, — протянул Сатору, и в голосе его проскользнула та лёгкая, полуленивая интонация, за которой всегда скрывалась правда, — я давно хотел купить недвижимость в Италии. Видимо, пора. Юджи усмехнулся. Коротко, почти беззвучно, одними уголками губ. — Какое совпадение, — сказал он. — Невероятное, — согласился Сатору. Они замолчали. И в этой тишине Юджи в очередной раз поймал себя на мысли, что даже не знает, как назвать то, что у них происходит. Что у них за отношения? Сложно назвать это даже отношениями. Юджи не использовал бы такого слова, как «отношения». Слишком хрупкое, слишком трепетное для того, что происходило между ними в темноте закрытых номеров. Это было чем-то иным: болезненным, жадным, отчаянным, похожим на то, как тонущий хватается за последний глоток воздуха. Возможно, именно поэтому их снова и снова тянуло друг к другу — два утопающих, которым больше не за что было держаться. Просто два человека, которые знали друг друга слишком хорошо. Которые знали, что не нравится в еде. Где больше всего нравится проводить время. Что Юджи ерошит волосы на затылке, когда нервничает — вот и сейчас его левая рука лежала на затылке, пальцы нервно перебирали короткие пряди. А Сатору начинал тарабанить пальцами по столу, когда злился. А когда был в игривом расположении духа — голова мягко уходила вбок, и он становился похожим на кота, который заприметил добычу… да, они слишком хорошо знают друг друга. Воспоминания нахлынули внезапно, как волна, тёплая, солёная, сбивающая с ног. Где-то два года назад они сильно напились. Хотя… это лишь глупое и позорное оправдание. Они просто изначально были во вкусе друг друга, а алкоголь лишь снял тонкую плёнку запретов, за которой уже давно кипело то, чему они боялись дать имя. Та ночь. Обшарпанный люкс в гостинице на окраине Осаки. Дешёвый виски в пластиковых стаканчиках, потому что в номере не нашлось нормальных бокалов. Разговоры, которые начинались как колкие перепалки, а закончились шёпотом в темноте. Таким тихим, что приходилось наклоняться ближе. Таким близким, что дыхание смешивалось, и уже невозможно было понять, где твоё, а где чужое. Взгляды, слишком долгие, слишком тяжёлые. Те, от которых кожу покалывает, а под ложечкой сосет. А потом случилось то, что нельзя было отменить. Совсем не трепетные касания губ. Жадные, сбивчивые, пахнущие виски и табаком. Звуки падающих предметов — пустая бутылка покатилась по полу, что-то глухо ударилось о тумбочку, дзынькнула опрокинутая пепельница. Не самая мягкая постель. Пружины впивались в спину, простыни пахли дешевым порошком. Темнота, которая стирала лица, но обостряла всё остальное. Горячие ладони, скользящие по влажной коже и оставляющие следы. Сбитое дыхание — уже не свое, не чужое, общее. Когда уже невозможно было остановиться. Когда кончились вопросы и сомнения, и осталось только тело, которое, кажется, наконец перестало врать. Переплетающиеся пальцы. Глубокие, низкие стоны, рвущиеся откуда-то изнутри, оттуда, где кончается контроль. Ток, пробивающий все тело, от макушки до пяток, до кончиков пальцев на ногах. Мокрые и совсем неприличные звуки, от которых закладывает уши и кружится голова. Утром Юджи проснулся первым. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, не понимая, где находится. Потом память, к сожалению, вернулась, и сразу захотел провалиться сквозь землю. Итадори начал тихо собирать свои вещи, пока Сатору спал. Трусы на полу. Рубашка, скинутая на тумбочку. Второй носок — чёрт, где второй носок?! — завалился под кровать. Всё это он сгребал дрожащими руками, стараясь не шуметь. Мысли путались, в голове был полнейший хаос — он не мог связать два слова даже мысленно, не то что объяснить случившееся. Ему хотелось просто перевернуть весь номер, стереть доказательства — особенно самое явное: сладко сопящего мужчину на белоснежных простынях с засосами на такой же светлой коже. Уродливыми, фиолетовыми пятнами они выделялись на бледном теле. Юджи смотрел на них и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он просто не мог принять того, что вчера ему было так хорошо в постели рядом с Годжо. Так, что мурашки бежали по спине, а внутри всё переворачивалось и горело, и хотелось ещё, и ещё, и ещё, до потери сознания. — Сбегаешь? Голос Сатору прозвучал неожиданно ясным. Юджи замер с рубашкой в руках, чувствуя, как ледяная хватка обвивает его запястье. Пальцы у Сатору были длинные, сильные, музыкантские, хотя тот никогда не играл ни на одном инструменте. — Отпусти, — глухо сказал Юджи, не оборачиваясь. — Ты убегаешь, — повторил Годжо. Спокойно. Без насмешки. Без издёвки. — Никуда я не сбегаю… Это просто ошибка, — выпалил он, когда пауза затянулась. Голос дрожал. Сатору сел на кровати. Простыня сползла, открывая плечи, грудную клетку, эти проклятые засосы, разбросанные по шее, ключицам и груди. Белые волосы растрепались, падали на глаза, и Годжо выглядел таким уязвимым и… податливым. Если такое вообще можно было сказать про двухметрового крепкого мужика. — Так давай продолжать совершать ошибки, — сказал он. Тихим, ровным голосом. Без намёка на издёвку. Без привычной насмешливой улыбки, которую Юджи научился ненавидеть ещё до того, как узнал, как она выглядит вблизи. Сейчас её не было. Вообще не было. И это пугало сильнее, чем любая угроза. Юджи поднял взгляд выше губ, смотря прямо в синеву глаз. И в них было что-то странное. Что-то такое, чего Итадори до этого никогда не видел. Ни в бою, ни на встречах кланов, ни в те редкие минуты, когда они оказывались рядом случайно, а потом и не очень случайно. Он не мог распознать это. Не хватало слов, опыта, смелости — чего угодно. Это чувство плескалось в глубине голубых радужек, прозрачное, как весенний лед, под которым темная вода. И от него хотелось бежать. Юджи вырвал руку. Схватил брюки с пола и рывком натянул на себя, накинул рубашку прямо на голое тело, пуговицы не слушались, пальцы дрожали, он не стал застёгивать их вовсе, и вышел в коридор босиком, оставив туфли у порога. Он шёл по длинному, безликому коридору гостиницы, чувствуя, как ковролин щекочет ступни, и повторял про себя: «никогда больше. Никогда. Чёрт возьми, Итадори, ты не можешь спать с Годжо Сатору. Это самоубийство. Это предательство всего, чему тебя учили». Но потом они снова оказались в одной постели. Снова. И снова. И снова. Каждый раз Юджи клялся себе, что это последний. Каждый раз находил новое оправдание — стресс, усталость, нервы перед очередной семейной встречей. А потом просто перестал искать оправдания. Сдался. Признал себе, что ему нравится эта «ошибка». Нравится «случайно» трахаться с Годжо Сатору. Дико нравится. До хруста в костях, до скрежета, до желания заорать во весь голос от собственного безумия. И что удивительно, Сатору всегда принимал правила игры этих «отношений», которые устанавливал преимущественно Юджи. Никогда не навязывался. Никогда не спрашивал лишнего. Всегда ждал, пока Юджи сам сделает шаг. И отступал, если шага не следовало. Юджи как-то заявил, что будет продолжать делить с Сатору постель только если тот ни с кем больше спать не будет. Потому что он собственник. Потому что не любит делиться своими вещами, и ему противно осознавать, что «его вещь» трогает кто-то ещё. Слова вышли грубыми, почти оскорбительными. Юджи хотел задеть. Хотел, чтобы Сатору разозлился, оскорбился и отстал. Чтобы всё закончилось, так и не успев начаться по-настоящему. Чтобы не пришлось выбирать между ненавистью и тем, что росло в груди и не имело имени. Сатору лишь улыбнулся. Той лёгкой, полупрозрачной улыбкой, которая появлялась на его лице только в редкие минуты. «Хорошо, — сказал он просто. — У меня и так уже давно один партнёр». Юджи тогда скривился, не поверив. И отправил за Годжо слежку. Тайно. Через своих людей, никому не объясняя, зачем. Он проверял, следил, читал отчёты. И с каждым днём становилось всё труднее отрицать очевидное. Сатору и правда не виделся ни с кем, кроме работы. Встречи — строго деловые, в кабинетах и ресторанах. Вечера — либо в поместье, либо в спортзале, либо дома, в одиночестве. Никаких интрижек, никаких случайных связей, ничего. У Юджи в целом природная чуйка на ложь. Он чувствует её за версту. И он ни разу, ни единого раза не почувствовал лжи от Сатору. Ни в ту ночь в баре, ни в первых напряженных разговорах после, ни сейчас, когда тот стоял рядом и смотрел на огни Токио так, будто видел их в последний раз. Либо Сатору Годжо настолько искусный лжец, что способен обмануть даже чутьё, вбитое в Юджи природой и годами тренировок. Либо он никогда не лгал. Юджи не знал, что хуже. И не хотел знать. — Итадори, — голос Сатору вырвал его из размышлений. — М? — Ты долго молчишь, — заметил Сатору. Он стоял рядом, облокотившись на ограждение локтями, но голову повернул к Юджи. Итадори чувствовал на себе взгляд. Горячий, сканирующий, въедливый. Сатору смотрел на его лицо, вчитывался в каждую эмоцию, в каждое движение ресниц, в то, как подрагивает уголок губ. И от этого взгляда Юджи чувствовал себя голым. До мурашек. До того самого, неприличного ощущения, когда тебя поймали за чем-то постыдным. — Думаю, — ответил Юджи, отводя взгляд. — О чём? Юджи не ответил. Он просто смотрел на огни. На эту бесконечную, равнодушную красоту — сотни желтых и белых точек, мерцающих в темноте. Город жил своей жизнью, люди в тех окнах ели ужин, смотрели телевизор, ссорились, мирились, любили, ненавидели — и никому не было дела до того, что творилось сейчас в голове у Итадори Юджи. Он думал о том, что не хочет расставаться с Годжо. Эта мысль не пришла неожиданно. Скорее, она медленно формировалась, наверное, неделями. Месяцами. С каждой совместной ночью. С каждым разговором вполголоса. С каждым взглядом, который он ловил на себе, когда думал, что Сатору смотрит в другую сторону. Он не хотел расставаться. Не хотел возвращаться к той жизни, где Годжо просто был. Не хотел снова учиться спать одному. Не хотел забывать этот запах, это тепло, этот голос, который теперь звучал иначе. Но сказать это вслух? Попросить? Язык не поворачивался. Горло сжималось при одной мысли. Потому что то, о чём он действительно хотел попросить, было смешным. Детским. Нелепым для двух взрослых мужчин, которые начинали как враги. «Останься со мной», — вот что вертелось на языке. «Не уходи. Просто будь рядом. Ещё немного. Ещё сегодня. Ещё одну ночь». Но он молчал. Потом встал с ограждения, стряхнул невидимую пыль с брюк. — Пойдём, — сказал Итадори. — Холодает. Сатору не двинулся с места. — Ты не ответил, — напомнил он. Юджи обернулся. Посмотрел на него, на белые волосы, светящиеся в темноте, на эти глаза, которые когда-то казались ему льдом, а теперь были просто глазами человека, которого он знал наизусть. Каждую морщинку у уголков глаз, появлявшуюся, когда Сатору улыбался по-настоящему — не той дежурной улыбкой для камер, а редкой, настоящей. Каждое движение бровей, каждое мимолётное выражение, которое никто больше не видел. — Я уже ответил, — сказал он. — Италия. Юджи открыл дверь, пропуская внутрь слабый свет из коридора. Музыка тут же коснулась их ушей — негромкая, изящная, струнная. Где-то внизу играл оркестр, и его мелодия поднималась по лестницам, просачивалась сквозь стены, заполняла каждый уголок этого огромного, сверкающего люстрами особняка. — Покупай недвижимость, Годжо. Посмотрим, что из этого выйдет, — усмехнувшись, он шагнул внутрь, не дожидаясь ответа. За спиной скрипнула дверь. Сатору пошёл следом, догоняя его. Почти бесшумно, как тень, но Юджи всё равно почувствовал его приближение — тем особым чутьём, которое выработалось за годы этих тайных встреч. — Куплю, — сказал он тихо, следуя за Юджи. Их шаги заглушал толстый ковёр на полу, но голос Сатору звучал отчётливо, вкрадчиво, почти интимно. — Ты только скажи, где именно в Италии находится твоя недвижимость. Какой городок. Юджи остановился возле винтовой лестницы, ведущей на первый этаж. Отсюда открывался вид на огромный бальный зал, залитый мягким золотистым светом. Сегодня проводили благотворительный вечер, где участвовали многие богатеи из Японии и не только. Семьи Годжо и Итадори, конечно, тоже участвовали. Куда же без них. Две главные акулы не могли пропустить такое сборище жирной рыбы. Благотворительный вечер, а всё вокруг так и кричало о богатстве. Эти украшения — бриллиантовые колье, платиновые запонки, часы, стоимостью с небольшой остров. Блюда высокой кухни — крошечные порции на огромных тарелках, украшенные съедобным золотом и микрозеленью. Знаменитый оркестр из Германии, музыканты в чёрных фраках, играющие так слаженно, что ни одна нота не выбивается из общей гармонии. Гости в нарядах, стоящих больше, чем сумма, передаваемая в благотворительный фонд. Женщины в длинных платьях от кутюр, мужчины в смокингах ручной работы. Все улыбаются, все кивают, все смотрят друг другу в глаза с таким теплом, будто они лучшие друзья с детства. Полное лицемерие. Юджи смотрел на это сверху и чувствовал только холодную, тихую брезгливость. Эти люди пожимали друг другу руки, а за спиной точили ножи. Делали вид, что заботятся о больных детях и нуждающихся семьях, а на следующий день подписывали бумаги, которые лишали этих же детей последнего. Он вырос в этом мире. Он знал каждую улыбку, каждое рукопожатие, каждую фальшивую слезу. И ненавидел это всё с такой глубиной, с какой можно ненавидеть только то, что тебя сформировало. Но скоро начнётся лучшее шоу. — Ну, я просто так интересуюсь, — Сатору очень естественно пристроился рядом, его голос звучал непринуждённо, почти игриво, будто они обсуждали погоду или последние новости. Он тоже оглядывал кучу людей внизу. — Может, я спрошу у тебя, как тебе райончик и соседи. А ещё я бы не отказался посмотреть на твой дом, — добавил он, чуть наклонив голову в бок, белые пряди упали на лоб, придавая ему вид беззаботный и почти мальчишеский. Он говорил тихо, почти шёпотом, но от этого его голос становился только отчётливее. Юджи чувствовал тепло его плеча рядом. Они не касались, но были так близко, что между ними почти не оставалось расстояния. — Посмотрел бы на работу местных архитекторов и дизайнеров, — добавил Сатору, и в голосе проскользнула та лёгкая, полуленивая интонация. — Мне пригодится номерок. На будущее, так сказать. «На будущее». Слово болезненно отдалось внутри Юджи, где-то в солнечном сплетении, будто в него ткнули тупым концом ножа. Юджи вдруг остро осознал, как стучит сердце: глухо, часто, сбивчиво. Сатору видел их будущее? Интересно, какое оно было в глазах этого человека? Что рисовало его воображение: ванильные картинки с долгими вечерами в чужих городах, совместными обедами на скорую руку между делами… или нечто большее? Юджи усмехнулся, скрывая смятение за привычной маской, и повернулся к Сатору всем корпусом. Он скажет. Он обязательно это скажет. — Это, наверное, один из самых тупых флиртов, которые я слышал в свою сторону, — сказал Юдзи, стараясь, чтобы голос звучал ровно и чуть насмешливо. — Когда люди напрашиваются ко мне домой, они хотя бы пытаются быть оригинальными. — Я не напрашиваюсь, — ответил Годжо спокойно, с едва уловимой ноткой притворной обиды в голосе. — Мне нет нужды. Хозяин и так рад меня всегда видеть. Ведь так? Юджи улыбнулся. Чуть шире, чем следовало, позволяя себе эту маленькую слабость. Ведь он и правда рад. И оба знают это. — Если ты так сильно хочешь купить недвижимость в Италии, — сказал Юджи, играя словами, растягивая их, будто пробуя на вкус каждую гласную, — то тебе лучше самому поизучать этот вопрос. Обратишься к нужным людям. Ты ведь так педантичен в этих деталях. О да. Сатору действительно был педантичен до зубовного скрежета. Он мог три часа выбирать оттенок штор для кабинета, перебирая образцы, поднося их к разным источникам света, комбинируя с фактурой стен. Мог смотреть двадцать образцов мрамора для столешницы, пока продавцы, уставшие стоять над душой, не начинали молить о пощаде. Восемь разных оттенков белого — и он видел разницу между каждым. Юджи, например, видел только «белый» и «грязно-белый», и это когда-то было источником бесконечных споров. Они тяжело уживались в этих вопросах поначалу. Очень тяжело. Юджи было плевать на эстетику вещей, на сочетаемость, на то, гармонирует ли цвет дивана с цветом стен. Для него вещь была либо удобной, либо нет. Либо работала, либо ломалась. Всё остальное — излишества. И вот в один день Сатору, впервые побывав в доме Юджи, заявил, что надо подобрать новые шторы для его кабинета. «Шторы, Ю-джи-кун, — сказал он, растягивая имя по слогам, — это не просто ткань. Это атмосфера». Итадори тогда подумал, что это шутка. Но нет. И сейчас Юджи время от времени, на их общий страх и риск, молча сопровождал Сатору и позволял тому тратить по полдня на выбор подходящих вещей, например, галстука для нового костюма Итадори на встречу с послом Китая. Юджи обычно сидел на диване, листал телефон, иногда вставлял комментарии вроде «этот красный как кровь, бери его», чтобы позлить, и наблюдал, как Годжо закатывает глаза и продолжает перебирать. Или новой картины, которая будет висеть в гостиной Юджи (потому что так решил Сатору). Итадори в такие моменты просто стоял рядом, кивал, делал вид, что ему интересно, и иногда даже высказывал мнение, чтобы Сатору мог его опровергнуть и потом победить в споре с чувством выполненного долга. Но Сатору, в свою очередь, позволял Юджи вносить хаос в свою идеально выстроенную жизнь. Позволял Итадори ставить диски как угодно. Не в алфавитном порядке. Не по жанрам. Не по году выпуска. А просто как попало. Вон тот на полке, этот в машине, третий вообще забыт где-то среди журналов в гостиной. И Годжо не переставлял их обратно. Не вздыхал тяжело над ухом. Не делал ту самую мину, которая раньше означала «я выше этого, но ты меня утомляешь». Годжо оторвался от созерцания муравейника внизу и тоже повернулся к Итадори всем корпусом, так, что теперь они стояли лицом к лицу. Расстояние между ними сократилось до минимума — того минимума, который на публике был ещё приемлем для двух наследников враждующих кланов. — Больше доверяю твоему вкусу, — сказал Сатору, и голос его звучал ниже обычного. — И хочу послушать твоё мнение. Юджи выдержал паузу, приподнимая одну бровь. Да уж, Сатору был тем ещё льстецом. Ведь на самом деле он доверял вкусу Юджи настолько, что позволил бы тому только выбрать, что они поедят в перерывах между покупками. И всё же сердце забилось чаще. Юджи сделал шаг навстречу, внутрь этого чужого пространства, нарушая все мыслимые границы. — В таком случае, господин Годжо, — выдохнул он, намеренно растягивая обращение, превращая его в насмешку и признание одновременно, — вы можете приехать ко мне и сами убедиться, подходит ли этот район вам. Он помедлил ровно на удар сердца. — Для такого гостя у меня много свободных комнат. Он произнёс это так же ровно, как обсуждал бы деловое предложение. Но внутри что-то ёкнуло — привычное, давно знакомое. Ощущение, когда ты делаешь шаг в пропасть, зная, что на дне тебя поймают. Сердце стучало где-то в горле, но Юджи не позволял себе показывать это. Ни дрожи в голосе, ни лишнего движения. — С радостью приеду, — ответил Сатору, и его улыбка стала чуть шире, чуть теплее. — Да и нужна мне всего лишь одна комната. Они долго смотрели друг на друга. Секунды тянулись, как карамель — медленно, сладко, почти болезненно. Внизу играла музыка, звенели бокалы, кто-то громко смеялся над чьей-то шуткой. А они стояли здесь, в тени колонны, и всё, что имело значение, умещалось в нескольких дюймах между их лицами. Юджи смотрел в глаза Сатору и видел в них отражение собственных мыслей. Страх. Злость. Предвкушение. И ту самую, запретную, невысказанную вещь, которой они оба боялись дать имя. Сатору опустил взгляд первым. Его глаза скользнули вниз — туда, где нос его чёрного ботинка аккуратно коснулся стопы Итадори. Лёгкое прикосновение, почти невесомое, но Юджи почувствовал его всем телом, как электрический разряд, как предупреждение. — Знаешь, — голос Сатору упал до шёпота, предназначенного только для одного человека. — Может, к чёрту этих стариков? — он поднял взгляд, и теперь в его глазах горело что-то тёмное, глубокое, давно сдерживаемое. — Думаю, мы найдём, чем заняться. Он не уточнял, чем таким они будут «заниматься». Не нужно было. Юджи задумался. Театрально, нарочито медленно, приложив палец к губам. Изобразил на лице глубокую задумчивость, словно перед ним стоял сложнейший философский вопрос. Жест, который когда-то использовал Сатору, чтобы вывести Юджи из себя. Теперь сам Итадори использовал его достаточно часто. — Боюсь, — сказал он медленно, растягивая слова, наслаждаясь каждым слогом, — тебе придётся очень постараться, чтобы доставить мне больше удовольствия, чем от просмотра того, как наши кланы окунутся в тину позора и разрухи. Сатору улыбнулся. Улыбка вышла яркой, почти ослепительной — на секунду он стал похож на того самого Годжо Сатору, наследника великого клана, которого показывали по телевизору и о котором писали в журналах. Но глаза были другими. Глаза смотрели только на Юджи, и в них не было ни капли той ледяной пустоты, которая когда-то заставляла Итадори сжимать кулаки. — Я выложусь на полную, — сказал Годжо, и в голосе его прозвучали такие самоуверенные нотки, от которых Юджи одновременно захотелось закатить глаза и рассмеяться. — Не сомневайся в этом. И снова гляделки в полном молчании. Юджи чувствовал тепло чужого тела на расстоянии вытянутой руки. Слышал дыхание Сатору — ровное, спокойное, чуть более глубокое, чем обычно. Видел, как чуть подрагивают лазурные зрачки — едва заметная дрожь, единственная вещь, которая выдавала волнение. Интересно, что его так волновало? Предстоящее шоу? Страх от последствий? Или… этот накал между ними? Это напряжение, которое копилось годами, которое нельзя было выплеснуть ни в словах, ни в поцелуях, ни в ночах, проведённых в чужих гостиницах? Оно было здесь, сейчас, между ними, густое, почти осязаемое. Внизу играл оркестр, скрипки выводили что-то тягучее и сладкое, будто мёд, смешанный с горечью. Люстры переливались тысячами огней, отражались в мраморном полу, в бокалах, в чужих глазах. Гости кружились в вальсе, не подозревая, что наверху, у винтовой лестницы, разыгрывается сцена поважнее любого танца. Сатору упёрся одной рукой в перила. Жест был небрежным, почти ленивым. Но Юджи видел, как побелели его костяшки от напряжения. Годжо нагнулся к его уху. Так близко, что горячее дыхание обожгло кожу. — Сегодня ты выглядишь просто великолепно, — прошептал он, и голос его был низким, вкрадчивым, как у кота, который заигрывает с добычей, зная, что та никуда не денется. — Ты бы знал, как я хочу тебя сейчас поцеловать. Юджи замер. По позвоночнику пробежал холодок, хотя в зале было душно от сотен тел и нагретых свечей. Сатору мазнул напоследок губами по уху Юджи — коротко, почти невесомо, но этот жест обжёг, заставил мурашки побежать по шее, спуститься ниже, к ключицам. И отстранился. — И не только, — добавил он, усмехаясь. Усмешка вышла кривоватой, чуть смущённой — если такое вообще было возможно для Годжо Сатору, который никогда не смущался. Юджи смотрел в эти голубые глаза напротив. Сколько всего они сделали вместе. Кто бы подумал, что заклятые враги станут единственным спасением друг для друга. Если бы они сделали другой выбор. Если бы Юджи выстрелил тогда, на складе. Если бы Годжо отступил в самом начале, не протянул руку, не сказал: «так давай продолжать совершать ошибки». Ничего этого не было бы. Не было бы этих пяти лет. Не было бы этого вальса на краю пропасти. Юджи был уверен — Сатору сейчас чувствует то же самое. Они связаны больше, чем чувствами мести, ненависти или любви. Связаны чем-то более древним и более прочным. Общим врагом. Общей целью. Общим будущим — или общим концом. Юджи частенько сомневался. Ночью, когда оставался один в пустой квартире, когда шрамы начинали ныть к дождю, когда отец очередной раз напоминал о «долге перед кланом». Сомневался, правильно ли он поступил. Стоило ли оно того. Не лучше ли было нажать на курок и забыть всё, как страшный сон? Но Сатору не позволял ему теряться. Он всегда был рядом — тихо, без лишних слов, без нудных нравоучений. Никогда не боялся сделать больше, чем требовалось. Никогда не отступал, когда Юджи готов был сдаться. Всегда был на стороне Итадори. На «их» стороне. И даже сейчас, совсем невесомо, не давяще, он показывал: «Я рядом. Мы вместе пойдём до конца, каким бы он ни был». Сатору сделал для него больше, чем родная семья. Родная семья дала ему имя, деньги, положение и ненависть, скованную цепями долга. Сатору дал ему выбор. Сатору дал ему право быть слабым, сомневающимся, настоящим. Возможно, Годжо даже стал ему… самым дорогим человеком, за которого он был готов отдать жизнь… Не потому, что должен. Не потому, что так велел клан. А потому, что хотел сам. Впервые в жизни. Юджи смотрел в эти чистые, словно море, глаза. Голубые, прозрачные, бездонные. Красиво. В Сатору Годжо всё было красиво — каждая черта лица, каждый жест, каждый вздох. Даже его недостатки были красивыми, потому что они были его. Юджи медленно поднял руку. Пальцы дрожали — чуть-чуть, почти незаметно, — но он не стал их останавливать. Он убрал пару выбившихся прядей из причёски Сатору — белые волосы скользнули между пальцами, мягкие, прохладные, как шёлк. А затем пропустил свои пальцы сквозь волосы на затылке Годжо, легонько сжал, чувствуя, как чужое тело напряглось под его рукой. Сатору перевел на него удивленный и непонимающий взгляд. В этих глазах за прозрачной синевой мерцал немой вопрос: «Что происходит?» И было чему удивляться. Ведь именно Юджи всегда осторожничал. Именно он, а не Годжо, был трусом из них двоих. Даже сейчас, когда Сатору уже отдал ему своё сердце — выложил, как дурак, на стол, — Юджи всё ещё боялся. Боялся не столько самого Сатору, сколько того, что будет после. Тени двух фамилий, что лежали между ними тяжелее свинцовых гирь. Юджи подумал, что его собственное сердце сейчас разрывается от ощущения этих взглядов, направленных на них со всех сторон. Десятки глаз. Гости в смокингах и вечерних платьях, замершие с бокалами на полпути ко рту. Официанты с подносами, замешкавшиеся у колонн. Люди в наушниках у стен. Кто-то наверху, в полумраке балконов, наблюдал сверху вниз, как за редким насекомым под стеклом. Все они смотрели. Оценивали. Перешёптывались, прикрываясь веерами и ладонями. Но… Юджи вдруг понял одну странную вещь. Ему хочется шагнуть в эту темноту. Прямо сейчас. Не дожидаясь «конца». В ту черноту, где нет ни кланов, ни долга, ни страха. Где нет имён, которые тянут на дно. Где есть только он и Сатору. Этот нелепый, ослепительный, невыносимо дорогой человек, который сейчас смотрит на него с таким недоумением, словно увидел привидение. Юджи сделал глубокий вдох. Воздух показался ему горячим и царапающим глотку. И осторожно спросил, едва шевеля губами: — Ты… останешься со мной? Слова упали в пространство между ними, тихие, почти неслышные. Юджи сам испугался того, как они прозвучали: хрупко, по-детски. Словно он не взрослый мужчина, готовый бросить вызов всему миру, а мальчишка, боящийся услышать «нет». Сатору сначала просто смотрел на него. Две секунды. Три. Время текло иначе, когда вокруг тебя сотни людей — оно растягивалось, как карамель, превращая каждое мгновение в вечность. Юджи чувствовал, как тяжелеют плечи. Как будто кто-то невидимый положил на них ладони и давил, давил, давил, пригибая к земле. Ещё миг — и он согнётся. Ещё миг — и прошепчет: «Забудь. Я пошутил». А потом Годжо улыбнулся. Той самой тёплой улыбкой, от которой у Юджи будто весь груз упал с плеч. Он не сразу понял, что произошло. Только вдруг почувствовал, как что-то тяжёлое, сжимавшее грудную клетку последние несколько минут, разжало хватку. Мир вдруг стал легче. Потолок перестал давить. Пол перестал прогибаться под ногами. Кислород вернулся в лёгкие, и Юджи наконец выдохнул — так шумно и облегчённо, что будто выпустил из себя всё напряжение последних бесконечных лет. — А у тебя были другие планы? — Сатору опустил взгляд на его губы, задержался там на миг, а потом снова поднял на янтарные глаза. — Я вот планировал просыпаться в какой-нибудь Италии. И первым делом видеть розовую макушку на подушке рядом со мной. Чтобы… Юджи не дал ему закончить. Он притянул Сатору к себе, резко, почти грубо, как делают те, кто слишком долго сдерживался, кто устал взвешивать каждый жест на весах чужого одобрения. Прикрыл глаза, погружаясь во тьму, где нет ни лишних слов, ни залов, ни зрителей. Где есть только этот миг. Его губы мягко, но упрямо легли на губы Годжо. Неуверенно в первую секунду, словно пробуя на вкус запретное, а затем глубже, требовательнее. Пальцы вцепились в ткань дорогого пиджака, сминая идеальную линию плеч. Сатору опешил. Юджи почувствовал это всем телом: как его дыхание сбилось на долю секунды, как дрогнуло тело под ладонью, как напряглись губы от неожиданности. Годжо не привык, чтобы его целовали первым. Тем более, вот так. При всех. Тем более, Юджи. Юджи, который всегда запрещал близость вне стен отелей. Который сам выстроил эту линию, назвал её «безопасностью», хотя они оба знали: это был просто страх. Страх быть увиденными. Страх быть осуждёнными. Страх быть раздавленными миром, который не терпит таких, как они. Но затем, через мгновение, которое показалось вечностью, Годжо ответил. Быстро обхватил талию Юджи, прижимая к себе, словно боялся, что тот передумает, отшатнётся, исчезнет. Сильно. Почти до боли. До хруста в рёбрах. До звона в ушах. Словно хотел убедиться, что это не сон. Что Юджи действительно здесь, рядом. Что он целует его сейчас — на виду у всего высшего света, под сотнями осуждающих или восторженных взглядов, разбивая вдребезги все правила, которые их воспитали. По спине Юджи прошлись маленькие токи. Электрические, покалывающие, будто по позвоночнику пробежали иголочки. Ощущение чужих сильных рук, сжимающих его талию, отозвалось где-то глубоко в животе — щекотно и тревожно, как перед прыжком в пропасть. Словно они снова стали маленькими детьми, нашкодившими в очередной раз. Сердце колотится где-то в горле, в груди тесно, хочется и смеяться, и плакать одновременно. Тот самый детский восторг от запретного. От осознания, что вот-вот поймают, но пока — нет. Пока можно. Пока есть эта секунда, растянувшаяся в бесконечность. Хотя их действия были намного, намного страшнее, чем детская шалость. Прямо здесь, под носами у отцов, у старейшин, у сотен гостей, которые только и ждали, чтобы два наследника враждующих кланов уничтожили друг друга. Под сверкающими люстрами, под пристальными взглядами, под аккомпанемент оркестра, который играл что-то торжественное и величественное, не подозревая, что становится саундтреком к самому скандальному событию этого вечера. Они целовались. И этот поцелуй был громче любого выстрела, любой войны, любого проклятия. Губы Сатору плавно двигались в такт губ Итадори. Медленно, лениво, со сладкой истомой, словно у них впереди была вечность, а не несколько украденных мгновений посреди чужого праздника. И казалось, что мира вокруг не существует. Словно нет никаких проблем с кланом. Нет боли, которую несёт каждый из них. Нет завтрашнего дня с его обязательствами и ложью. Есть только здесь и сейчас. Только эти губы. Только этот мужчина, который своим теплом заставлял забыть обо всём. С Сатору так всегда. Хочется просто утонуть и раствориться в ощущениях. Закрыть глаза и провалиться в эту бездну, зная, что там, на дне, тебя поймают. Не дадут разбиться. Где-то далеко звякнул бокал. Кто-то уронил, быть может, от неожиданности. Звон стекла рассыпался по мраморному полу тонкими осколками. Кто-то ахнул, коротко, испуганно. И шёпот тут же пополз по залу, как змея, извиваясь между столиками, перетекая от группы к группе. Музыка, кажется, сбилась на мгновение — скрипки взяли фальшивую ноту, виолончели замолкли на секунду. Но оркестр быстро подхватил, делая вид, что ничего не случилось. Дирижёр взмахнул палочкой, и мелодия полилась снова, чуть громче, чуть быстрее, словно пытаясь заглушить то, что только что произошло на верхней площадке лестницы. А они всё целовались. На глазах у всех. Больше не скрываясь. Юджи почувствовал, как пальцы Сатору впились в ткань его пиджака, сильнее, чем нужно, почти разрывая дорогую материю. Чувствовал его дыхание, горячее, сбивчивое, смешивающееся с его собственным, становящееся одним целым. Чувствовал, как колотится сердце Годжо — или это своё сердце? — которое, казалось, готово выпрыгнуть из груди, пробить рёбра и упасть куда-то вниз, на мраморный пол, к ногам шокированных гостей. Юджи отстранился первым. С трудом, через силу, будто выныривая из густой, тёплой воды, в которой так хорошо было оставаться. Он смотрел в эти слегка помутневшие глаза, которые приобрели теперь темно-синий оттенок — цвет ночного неба, цвет глубокой воды, цвет того самого моря, о котором он думал каждую ночь. В них не было ничего от того ледяного блеска, который Сатору демонстрировал на публике. Только жар. Только желание. Только то, что нельзя было показать никому, кроме Юджи. Юджи всей кожей чувствовал, что его желали. Что Годжо сдерживался из последних сил от того, чтобы начать раздевать его прямо тут, на этой лестнице, под взглядами сотен людей. Он чувствовал это по тому, как напряжены пальцы на его талии, как сбито дыхание, как расширены зрачки. Юджи хорошо знал этот взгляд, потому что знал Годжо Сатору наизусть. Когда Годжо злится — его глаза становятся холодными, как лёд, и в них плещется что-то колкое, острое, готовое ранить. Когда ему скучно — они становятся пустыми и безразличными, словно он смотрит сквозь тебя, не замечая. Когда ему весело — в них загораются искорки, живые, игривые, почти мальчишеские. Но ТАК, с такой жадной, влажной темнотой, с таким неприкрытым голодом — он смотрит только на Юджи. Когда Юджи в одежде. Когда он без одежды. Когда они вместе ужинают в тихом ресторанчике на окраине города, и никто их не видит. Когда просто проводят время вместе, на крыше, в машине, в пустом переулке. Когда встречаются по работе, и Сатору делает вид, что ненавидит его, но в глазах — это. Когда случайно пересекаются на официальных мероприятиях, и между ними пару метров и десяток свидетелей. Когда сплетаются телами за закрытыми дверьми спальни, в темноте, где никто не видит и не слышит. Всегда. Этот взгляд всегда там. Просто Юджи научился его замечать. Научился отличать от всего остального. О, Юджи уверен, все вокруг думают, будто это был взгляд ненависти и отвращения. Они ведь враги, очевидно. Эти двое — Итадори и Годжо — должны были перегрызть друг другу глотки ещё в детстве. Старики из обоих кланов вложили столько сил в эту ненависть, поливали её своими интригами, удобряли ложью, лелеяли, как садовник лелеет редкий цветок. Все эти надушенные, разряженные гости смотрели на них годами и видели ровно то, что должны были видеть: два наследника, которые терпеть друг друга не могут, которые вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Но только Юджи знал, насколько горяча эта ненависть под лунным светом в спальне. Как она превращается в нечто другое — в жадность, в отчаяние, в нежность, которую нельзя показать никому. Как эти руки, которые сейчас сжимали его талию так, что останутся синяки, умеют быть нежными. Как эти губы, которые только что целовали его на глазах у всего «высшего общества», умеют шептать слова, от которых внутри всё переворачивается. Зал внизу гудел. Шёпот перерастал в гул, гул — в рокот, будто в улей бросили камень, и встревоженные пчёлы зажужжали в тысячи голосов. Кто-то из гостей замер с бокалом у губ, кто-то прикрыл рот ладонью, чьи-то глаза округлились до размера блюдец. Оркестр замолк окончательно — дирижёр опустил палочку, и музыканты замерли, не зная, продолжать ли, или это уже не имеет значения. А они стояли на лестнице, освещённые сотнями свечей и тысячами кристаллов, и Юджи чувствовал, как натянута каждая ниточка в этом огромном зале. А потом он почувствовал нечто иное. Взгляд. Тяжёлый, ледяной, пробирающий до костей. Он впился Юджи в висок, как раскалённая игла, и заставил кожу под ним гореть. Юджи повернулся, оставаясь в объятьях Годжо. Его пальцы всё ещё перебирали белые волосы на затылке Сатору, неторопливо, будто они были дома на диване, а не в центре бального зала, битком набитого людьми. Ладони Годжо по-прежнему сжимали его поясницу, крепко и по-собственнически, не собираясь отпускать. И Юджи не собирался вырываться. Куча людей перешёптывались, поглядывая на них. Взгляды скользили по лицам, по сплетённым рукам, по слишком близкому расстоянию между двумя наследниками, которые по логике вещей должны были ненавидеть друг друга до гроба. Но Юджи не смотрел на толпу. Его глаза зацепились за ненавистные стрелы, которые летели в него от одного человека. Отец Итадори. Старик стоял у у подъёма на сцену. Он вцепился в микрофон так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо, всегда бледное и надменное, сейчас пошло красными пятнами. Гнев поднимался от шеи, заливал щёки, лоб, даже уши. Глаза, чёрные, бездонные, метали молнии. В них не было ничего человеческого. Только звериная, первобытная ненависть к тому, кто осмелился нарушить его волю. Челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Он, кажется, был готов достать пистолет и прямо тут убить Юджи. Собственного сына. На глазах у всего высшего света. И это было прекрасно. Сатору, словно почувствовав смену фокуса внимания Юджи, нагнулся. Его губы коснулись шеи Итадори — сначала легко, почти невесомо, а потом оставляя цепочку коротких, влажных поцелуев, которые обжигали кожу. Юджи так и не спускал взгляда со своего отца. Он видел, как расширяются глаза старика, как дёргается его рука, будто он и правда тянется за оружием, как трясутся его губы, пытающиеся сформировать слова, которые не выходят наружу. Юджи откинул голову назад, чуть в сторону, подставляя шею Сатору и давая больше свободы его губам. И на его лице медленно расплывалась усмешка. Шрамы натянулись белыми полосами, но не болели. От вида того, как с каждой секундой его отец краснеет от злости всё сильнее и сильнее, внутри разливалось что-то тёплое, почти ликующее. Это был момент триумфа. И тут вдруг чужие зубы вцепились в его кожу — резко, отрезвляюще, с лёгкой болью, которая прострелила от шеи до позвоночника. Юджи приглушённо зашипел, дёрнувшись, и отстранился, смотря на Сатору, как на нашкодившего кота. Годжо тут же сделал вид, что ничего не случилось — распахнул свои небесные глаза так широко, словно это не он только что оставил на шее Юджи след, который невозможно будет скрыть даже самым высоким воротником. — А не рановато ты начал? — спросил Юджи, и в голосе его не было настоящей злости — только наигранная строгость, под которой скрывалась усмешка. Он поднял руку и ущипнул Сатору за щёку, чуть потянув нежную кожу. Сатору только прищурился, но не отдёрнулся. — Мы так-то ещё на вражеской территории, — добавил Юджи, чуть надавив пальцами. Сатору перехватил его руку. Его пальцы, длинные, тонкие, с идеальными ногтями, обхватили запястье Юджи нежно, почти бережно. — Я рад, что нам больше нет нужды скрываться, — сказал Годжо, и голос его был тихим, вкрадчивым, полным той особой интонации, от которой у Юджи слабели колени. И начал медленно подниматься поцелуями от запястья Юджи к его ладони. Губы касались кожи там, где та была особенно тонкой, где проступали голубоватые вены, щекотно, горячо, заставляя мурашки бежать по руке выше, к локтю, к плечам. Щекотно. Горячо. Поцелуи оставляли после себя мокрые дорожки, которые тут же стягивались холодком. Потом Сатору перешёл к ладони, отмеченной мозолями, шершавой, такой непохожей на его собственные бархатные пальцы. Целовал каждый бугорок, каждую мозоль, каждую линию судьбы. Потом — пальцы. Долго. Уделяя внимание каждому шрамику. Сатору целовал там, где Юджи когда-то порезался осколком стекла. Там, где остался след от старого ожога. Там, где кожа была особенно толстой и огрубевшей. Он целовал эти места так, будто просил прощения. Будто хотел залепить собой каждую трещинку, которая когда-либо появлялась на этой руке. А потом прильнул щекой, ластясь как самый настоящий кот. Белые волосы щекотали кожу, и Юджи почувствовал, как по телу разливается тепло. — И потом, — добавил Сатору, не отрывая щеки от ладони Юджи, мурлыча почти, — я хочу доказать, что буду интереснее, чем эти злющие старики. Юджи медленно спустился взглядом. К этим губам, которые всегда так блядски блестели. Даже сейчас, даже после поцелуев, даже после того, как они оставляли влажные следы на его запястье и ладони. Так и прося смазать этот блеск, размазать, смешать с чем-то ещё. Юджи провёл большим пальцем по пухловатым губам Сатору. Медленно, от уголка до уголка, чувствуя лёгкую липкость на подушечке. Помада? Бальзам? Или просто его собственные губы были такими — мягкими, податливыми, чуть влажными. Сатору не двинулся. Смотрел на Юджи из-под полуопущенных ресниц, и в глазах его плескалось что-то тёмное, опасное, то самое, что он никогда не показывал никому, кроме Итадори. А потом высунул свой шероховатый язык. Мокро, не спеша, он прошёлся вдоль всей фаланги большого пальца Юджи — от основания до подушечки, обводя, изучая, пробуя на вкус. Язык был горячим, влажным, шершавым, и от этого прикосновения у Юджи перехватило дыхание. А затем Сатору двинул головой вперёд. Медленно. Неотрывно глядя Юджи в глаза. И обхватил своими губами его палец до самой костяшки. Юджи перестал дышать окончательно. Жарко. Тесно. Влажно. Чужой рот принял его палец так естественно, будто тот всегда там был. Язык, такой горячий, словно змея обвивал фалангу, скользил по коже, находил каждый миллиметр, каждый крошечный участок. Юджи чувствовал, как язык очерчивает контур сустава, как продавливает нежную кожу между пальцами, как пробует на вкус его самого. А потом, с очень мокрым звуком. Сочным. Неприличным. Тем самым, от которого у порядочных людей краснеют уши. Сатору отпустил палец. Губы сомкнулись в последний раз — с лёгким чмоканьем, почти невинным, как будто он только что доел леденец и теперь довольно облизнулся. Язык мелькнул напоследок, слизывая что-то несуществующее с нижней губы. Юджи смотрел на свою руку, всё ещё вытянутую вперёд, всё ещё дрожащую, и не мог пошевелиться. В золотистом свете ламп его собственный палец блестел. Весь. От кончика до костяшки. Мокрый, покрытый тонкой влажной плёнкой, которая переливалась в мягком свете, как глянец. И этот блеск был таким откровенным, таким вызывающим, что у Юджи перехватило дыхание. Блять. Блять, блять, блять. По телу прокатилась волна жара, от горла до паха, от паха до кончиков пальцев. Юджи дико хотелось прямо сейчас поставить Годжо Сатору на колени в этом смокинге, который стоил, как чей-то автомобиль. Потому что эти красивые губы будут прекрасно смотреться на кое-чем пониже. Он представил это на секунду — ярко, отчётливо, с такими деталями, от которых внутри всё переворачивалось. Белые волосы, которые он мог бы сжать в кулаке. Эти глаза, смотрящие снизу вверх. Эти губы, которые умели быть такими нежными и такими грязными одновременно. Юджи сглотнул. Горло пересохло, будто он не пил несколько дней. — Ты… — начал он, но голос сел, и пришлось начинать заново. — Ты специально это делаешь? Сатору улыбнулся. Улыбка была наглой, довольной, кошачьей — он знал, что сделал. Он знал, что творится сейчас в голове Юджи. И наслаждался этим. — Я не знаю, о чём ты, — сказал он, прикрывая глаза с невинным видом, который совершенно не сочетался с тем, что он только что делал с пальцем Итадори. Юджи сжал свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы вернуть себе остатки самообладания. Боль была короткой, отрезвляющей — полумесяцы впились в нежную кожу, оставляя белые следы, которые вот-вот должны были покраснеть. Где-то внизу его отец, должно быть, уже искал взглядом охрану, оружие, хоть что-то, чем можно было бы остановить этот кошмар. Юджи почти физически ощущал этот лихорадочный, хищный взгляд, скользящий по залу в поисках хоть какой-то опоры, хоть какого-то способа вернуть контроль над ситуацией, которая стремительно ускользала из рук старого патриарха. Но как же Юджи было плевать сейчас на всё это. Особенно, когда Сатору смотрел на него снизу вверх с той самой наглой, довольной улыбкой, которая когда-то вызывала у Юджи желание раскроить ему череп. А теперь вызывала желание совершенно другого рода. Желание, от которого темнело в глазах и пересыхало в горле. Гости внизу замерли, превратившись в безмолвные статуи в дорогих костюмах и платьях. Дамы прижимали платки к губам, мужчины хмурились, кто-то уже доставал телефон, чтобы позвонить, кому-то написать, кому-то рассказать о том, что только что произошло. Скандал века разворачивался на их глазах. Юджи медленно поднёс влажный палец к своим губам. Тот самый палец, который только что был во рту у Сатору. Ещё влажный, ещё хранящий тепло чужого языка. И медленно, под внимательный, голодный взгляд его владельца, провёл языком по подушечке — широко, чувственно, слизывая чужую слюну, чувствуя привкус вишнёвого бальзама, табака и чего-то ещё, сладкого, даже приторного. Глаза Годжо потемнели. Зрачки расширились, поглощая голубизну, делая взгляд почти чёрным. Губы приоткрылись. Он дышал чаще, чем следовало, и кончик языка мелькнул между зубов, словно он повторял движение Юджи, но уже на себе. Юджи достаточно разгорячился, чтобы начать развратное шоу для сотни глаз. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как пальцы покалывает от желания схватить Сатору за волосы и притянуть ближе, как внутри всё горит и требует немедленного продолжения. Ещё немного — и он действительно мог забыть, где находится. Но тут краем глаза Юджи увидел суету в другом конце зала. Отец Годжо — высокий, седовласый мужчина с такой же ледяной статью, как у его сына, уже говорил что-то своим помощникам. Руки его ходили ходуном, он явно что-то кричал. Юджи не слышал слов, но видел, как дёргается его кадык, как расширяются ноздри, как брызжет слюна с каждым выкриком. Его взгляд, разъярённый, полный ярости и унижения, метался между Юджи и Сатору. — Кажется, твой отец тоже не в восторге, — с усмешкой сказал Юджи, кивая в сторону суеты. И только сейчас Сатору решил всё же обратить своё внимание на окружающий их беспорядок. Медленно, нехотя, будто отрываясь от любимого занятия, он обернулся. Белые волосы метнулись, открывая линию шеи, и Юджи на секунду отвлёкся на то, как красиво падает свет на эту бледную кожу. Сатору некоторое время смотрел в ту сторону, где его отец, красный от гнева, раздавал указания перепуганным помощникам. На его лице не дрогнул ни один мускул — только в глазах мелькнуло что-то холодное, почти безразличное. Потом он поднял руку с часами. Дорогие, платиновые, с тёмно-синим циферблатом, который переливался в такт движениям. — Итак, — произнёс он своим официальным тоном, тем самым, который использовал на деловых переговорах и светских раутах, когда нужно было изображать послушного наследника великого клана. Голос его звучал спокойно, даже скучающе, словно не он только что отсасывал у пальца Юджи на глазах у всего высшего общества. — Шоу начнётся через… Он поднял взгляд на огромный экран в центре зала — тот самый, на котором должна была идти презентация о достижениях благотворительного фонда. Красивые слайды о спасённых детях, построенных больницах, купленных лекарствах, с кричащими цифрами пожертвований и фотографиями улыбающихся сирот. Обычная показуха. — …три. На экране мелькнула заставка, замерцала. Кто-то из техников засуетился у пульта. — Два. Сатору улыбнулся — той самой опасной улыбкой, от которой у Юджи по спине пробежали приятные мурашки. — Один. Он щёлкнул пальцами. Ироничный, почти театральный жест. И на экране в центре зала резко замерцало изображение. Заставка моргнула, дернулась, и вместо презентации в честь благотворительного вечера включился странный ролик. Гул в зале стих. Первые несколько секунд никто не понимал, что происходит. Экран показывал тёмное помещение. Склад, судя по бетонным стенам и голым лампочкам на потолке. Затем камера сфокусировалась, и изображение стало чётким. На нём появился отец Итадори. Он стоял рядом со связанным человеком, который находился на коленях. Мужчина был избит — лицо в кровоподтёках, губа рассечена, один глаз заплыл. Его руки были стянуты за спиной пластиковыми стяжками, одежда порвана и испачкана чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь. В зале кто-то ахнул. Очевидно, многие узнали это лицо. Лицо, которое слишком часто мелькало в новостях несколько лет назад. Небезызвестный полицейский, который пропал без вести. Тогда новости гремели знатно — поиски, заявления, интервью с убитой горем семьёй. А потом всё затихло, как и положено таким историям. Ещё один пропавший. Ещё одно нераскрытое дело. Ещё одна капля в океане молчания. Мужчина на экране открыл рот. Губы его дрожали. — П-прошу, — голос был хриплым, надорванным, будто он кричал до этого очень долго. — Я никому не скажу. Пожалуйста. У меня семья. Дети. Он всхлипнул. По грязной щеке потекла слеза, оставляя светлую дорожку. Отец Юджи стоял над ним, как статуя правосудия — только правосудия здесь не было и в помине. Его лицо оставалось каменным, бесстрастным, будто он смотрел не на живого человека, а на мебель. Техники засуетились. Кто-то побежал к экрану, кто-то к пульту, кто-то начал судорожно нажимать кнопки, пытаясь выключить видео. Но у них ничего не получалось. Изображение продолжало идти, звук — литься из динамиков, и каждый голос, каждое слово врезалось в тишину зала, как нож в масло. — Конечно не скажешь, — раздался голос за кадром. Холодный, спокойный, чуть насмешливый. Голос, который Юджи знал лучше своего собственного. Голос его отца. — Мертвые не говорят. Раздался выстрел. Тело мужчины дёрнулось и осело на бок, заваливаясь на бетонный пол. Кровь расплылась под головой тёмной, маслянистой лужей. Глаза остались открытыми — смотрели прямо в камеру, в зал, в душу каждому, кто смотрел это видео. В зале кто-то вскрикнул. Женщина в темно-синем платье, кажется. А потом наступила кромешная тишина. Даже музыканты опустили инструменты, забыв о том, что они здесь для того, чтобы играть. Даже дыхание, казалось, замерло. Слышно было только, как где-то хлопали дверьми — или это сердце стучало в ушах слишком громко. Отец Итадори, стоявший на нижней площадке, побелел как полотно. Его губы шевелились, но не издавали ни звука. Руки тряслись — впервые в жизни Юджи видел отца трясущимся. Глаза были широко раскрыты, в них плескался ужас пополам с бешенством. Видео замерцало. Помехи поползли по экрану, скрывая тело, лужу крови, всё то, что осталось после выстрела. А потом изображение сменилось. Теперь главным героем был глава семьи Годжо. Номер отеля. Дорогой, судя по шёлковым простыням и мягкому свету торшера. На кровати — девушка. В школьной форме. Короткая юбка, белые гольфы, аккуратный галстук, который уже сбился набок. Она была маленькой, хрупкой, с тёмными волосами, разметавшимися по плечам. Её лицо было замазано — пиксели, скрывающие её личность, — но было понятно, что она очень юна. — С-стойте, — голос у неё был высокий, детский, почти писклявый. Она задыхалась, чуть ли не плакала, пытаясь ускользнуть из крепких рук, которые держали её за плечи. Но мужчина был сильнее. — Я-я не м-могу… — Ты ведь хочешь получить эту работу? — голос главы Годжо был вкрадчивым, маслянистым, как у змеи. Камера стояла очень удачно — было видно, как его руки плавно скользнули под юбку девушки, как её тело напряглось, как она попыталась отодвинуться, но не получилось. — Н-нет, — тихо заплакала она. Слёзы текли по лицу, размазывая то немногое, что осталось от её юной красоты. — Пожа-луйста. Не надо. Глава Годжо не слушал. Он наклонился ближе, отодвинул прядь женских волос, и его лицо было видно прекрасно — каждую морщину, каждую родинку, каждый миллиметр той хищной, самодовольной улыбки. — Подумай о своей матери, — сказал он мягко, почти нежно. — Ты ведь хочешь, чтобы она была здорова? Помнишь, какие счета за лечение? Ты одна, без отца, без помощи. Я могу всё это оплатить, — губы его изогнулись в улыбке — мерзкой, сытой, уверенной в своей безнаказанности. — Ты ведь хочешь, чтобы она была здорова? Операция стоит дорого. А я могу помочь. Всё, что от тебя требуется — быть хорошей девочкой. Девушка разрыдалась. Взахлёб, с подвываниями. Она замотала головой, пытаясь вывернуться, но руки держали крепко. — Тогда… — голос главы Годжо стал ниже, почти ласковым, отчего становилось ещё страшнее. И вдруг кто-то крикнул грубо, командирским тоном: «Всё выдернуть! Всё!». И видео оборвалось. Экран погас, оставив после себя черное, пустое пятно на алом бархате сцены. Но поздно. Слово «Тогда…» повисло в воздухе, как нож, занесённый над головами всех присутствующих. Как приговор. А Юджи улыбался. Спокойно, ощущая невероятную легкость. Такое чувство, будто с его плеч сбросили груз, который он носил всю жизнь — всю сознательную жизнь, полную приказов, долга, крови и ненависти, которую вливали в него с молоком матери. Груз исчез. Испарился. Растворился в этом воздухе, пропитанном потом, страхом и дорогим парфюмом. И дышать стало легко — впервые, наверное, за двадцать шесть лет. Сатору стоял рядом такой же расслабленный, такой же довольный — будто только что закончил приятную беседу за чашкой кофе, а не уничтожил собственного отца на глазах у пятисот человек. Его рука лежала на талии Юджи, так естественно и так согревающе. Пальцы слегка поглаживали ткань пиджака, успокаивающе, ободряюще. А вокруг них расплывался запах страха. Резкий, химический, почти осязаемый — он исходил от сотен тел, которые только что увидели то, что не должны были увидеть. Запах пота, который выступает на лбу и под мышками, когда организм понимает, что мир рушится. Запах адреналина, смешанного с алкоголем, который кто-то пил, чтобы успокоить нервы. Запах паники — кислый, липкий, он оседал на языке и вызывал тошноту. Гости стояли, как статуи, глядя то на погасший экран, то друг на друга, то на «звезд» этого вечера —и это были уже далеко не Юджи с Сатору. Началась паника. Сначала тихая, как шорох мышей, потом громче, настойчивее. Все начали что-то громко обсуждать, перебивая друг друга, голоса накладывались один на другой, создавая невыносимый гул. Дамы визжали, мужчины хватали их за руки и тащили к выходу. Кто-то уже достал телефоны — снимали, фотографировали, звонили, писали. Красные огоньки камер вспыхивали по всему залу, как светлячки в летнюю ночь. Кто-то стал быстро идти к выходу — сначала одиночки, потом пары, потом целые группы. Толпа колыхалась, как море в шторм, люди наталкивались друг на друга, роняли бокалы, сумочки, кто-то потерял туфлю и теперь бежал босиком по холодному мрамору. Отец Юджи, бледный, как полотно, что-то кричал в телефон, его помощники бегали вокруг, как угорелые. То один подбегал с рацией, то другой с ноутбуком, то третий что-то шептал на ухо. Жесты отца были резкие, отрывистые — он размахивал свободной рукой, указывая то на экран, то на выход, то на Юджи. Его взгляд, когда он смотрел на сына, был полон такой ненависти, такой чистой, незамутнённой ярости, что Юджи почти зааплодировал. Впервые в жизни отец смотрел на него не как на инструмент, не как на продолжение клана, не как на вещь, которую можно использовать и выбросить. Он смотрел на него как на равного. Как на врага, которого боишься. Это было почти приятно. Юджи поднял руку. Медленно. И помахал. Как ребёнок, который прощается с родителем на вокзале. С лёгкой, почти нежной улыбкой. Глава Годжо, отец Сатору, тоже не сидел сложа руки. Он метался в углу зала, как зверь в клетке — от одного края к другому, потом обратно. Его охрана окружила его плотным кольцом, но он отталкивал их, кричал, требовал объяснений. А потом его взгляд упал на сына — на Сатору, который стоял наверху, обнимая за талию наследника вражеского клана, и улыбался. И тогда глава Годжо замер. Рот его открылся, потом закрылся. Он выглядел так, будто его ударили под дых — даже не так. Это больше было похоже на ножевое ранение. Понимание приходило медленно, но неумолимо. Предательство. Его собственный сын. Его наследник. Его кровь. Юджи медленно вдохнул. Грудная клетка расширилась, впуская свежий воздух, и на секунду показалось, что он может взлететь — такой лёгкой стала каждая клеточка тела. — Ну вот, — сказал он тихо. — Шоу и правда удалось на славу. Голос звучал ровно, спокойно, никакой дрожи, никакого волнения. Только удовлетворение. Глубокая, животная, первобытная радость от того, что многолетний план наконец-то сработал. И это только начало. Сотня таких видео, фотографий, документов были залиты в соцсети, разосланы в СМИ, отправлены в полицию, в прокуратуру, в общественные организации, в каждое крупное издательство, в каждую новостную ленту, до которой только можно было дотянуться. Серверы уже ломились от трафика, новостные порталы падали под напором посетителей, хештеги взлетали в топы трендов. Каждый из двух кланов — те, кто принадлежал к главенству, и те, кто был к ним приближён, их подельники, их прихвостни, их карманные судьи и продажные полицейские, — будут уничтожены. Каждый из них. Без исключения. Никто не спрячется за деньгами, никто не откупится связями, никто не улизнёт в другую страну с поддельным паспортом. Сатору с Юджи продумали всё до мелочей. Пять лет работы, ночей без сна, тайных встреч, рисков, страха, сомнений. Пять лет, когда они собирали информацию по крупицам, находили свидетелей, подкупали тех, кого можно подкупить, и убеждали тех, кого подкупить нельзя. Пять лет, когда каждый шаг мог стать последним, каждое сообщение — перехваченным, каждая встреча — раскрытой. Но они справились. Никто не сможет сбежать из страны или скрыться — аэропорты уже получили списки, границы закрыты, все деньги уже заморожены — счета, криптокошельки, офшоры, тайники в иностранных банках. Ничего не осталось. А нужные люди уже готовы засадить этих отбросов общества в самые ужасные тюрьмы страны. Туда, откуда не выходят. Туда, где нет люстр и шампанского. Туда, где есть только бетон, решётки и запах мочи. А что насчёт Юджи и Сатору? Они ведь будут первыми на очереди. Тут тоже давно всё решено. Все заявления для общественности давно готовы — их писали ночами, в гостиничных номерах, перечёркивая, переписывая, шлифуя каждую фразу. «Два будущих главы клана Годжо и Итадори решили сдать государству свои нечестивые семьи». «Они признают, что долгие годы были вынуждены закрывали глаза на преступления своих отцов, но больше не могут молчать». «Все накопленные состояния будут переведены на благотворительность и нуждающимся, дабы искупить вину». «Они будут нести грехи своих семей всю жизнь». Как-то так, если коротко резюмировать пятилетнюю работу этих двоих. Пять лет. Сто шестьдесят семь встреч. Тысячи сообщений, которые нельзя было отследить. Риск, бессонные ночи, страх быть раскрытыми, и это странное, щемящее чувство, когда ты лежишь рядом с человеком, который когда-то был твоим врагом, и понимаешь: вы — одно целое. Вы — команда. Вы — единственные, кто друг у друга есть. В зале между тем творилось что-то невообразимое. Дамы в вечерних платьях пытались прорваться к выходу, расталкивая друг друга локтями и сумочками. Мужчины с багровыми лицами что-то кричали в телефоны, размахивая свободными руками. Кто-то упал — послышался глухой удар и женский вскрик. Охрана отца Итадори и отца Годжо смешалась с охраной мероприятия, и теперь они не могли понять, кого защищать, кого задерживать, кого слушаться. И только они двое стояли неподвижно на лестнице, как островок спокойствия посреди бушующего моря. Потому что для них это был не кошмар. Для них это была свобода. Юджи подумал о том, что завтра утром всё будет по-другому. Он проснётся не в своём ненавистном доме, где была куча людей отца: вечно снующие помощники, молчаливая прислуга, охранники в наушниках, которые следили за каждым его шагом. Не в этой золотой клетке с высокими потолками и тяжёлыми портьерами, за которыми прятались вековая пыль и ещё более вековая ненависть. А в какой-нибудь гостинице. Или в квартире Сатору. Или вообще в другой стране — может быть, той самой Италии, о которой они говорили. Он не будет больше носить этот проклятый костюм, сковывающий каждое движение. Не будет сидеть на советах старейшин, слушая их гнусавые голоса. Не будет подписывать бумаги, которые отправляют людей на смерть. Он будет просто… жить. Дышать. Существовать без вечного груза на плечах. Юджи обхватил ладонь Сатору, переплетая их пальцы — длинные, прохладные, с аккуратными ногтями, которые всегда были в идеальном порядке. Поймал взгляд небесных глаз — голубых, прозрачных, с расширенными зрачками, в которых отражались люстры, огни, хаос и он сам, только он. — Думаю, нам пора, — сказал Юджи, улыбаясь. Улыбка вышла лёгкой, почти беззаботной. — Верно, — самодовольно произнёс Сатору, сжимая его пальцы в ответ. Голос его был ленивым, мурлыкающим, как у кота, который только что вылакал целое блюдце сливок и теперь довольно щурится на солнце. — Мне ещё предстоит убедить тебя, что моё предложение всё же было намного лучше, чем это шоу. Юджи рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Смех вырывался из груди, лёгкий, искренний, не сдерживаемый ни этикетом, ни страхом, ни привычкой всегда контролировать себя. Наверное, это был самый его искренний смех за все те несколько лет, сколько его помнит и знает Сатору. Итадори Юджи, наследник клана, всегда серьёзный, всегда собранный, всегда с каменным лицом — сейчас смеялся, как мальчишка, как человек, которого только что освободили из тюрьмы. — Сразу в Италию? — спросил Юджи, вытирая выступившие от смеха слёзы. Сатору поморщился, закатывая глаза так выразительно, что это могло бы стать мемом в интернете, если бы кто-то снял. — Это слишком долго, — протянул он капризно. — Я не выдержу столько ждать. Мы же только что уничтожили наших стариков, Юджи. У меня сейчас адреналин бьёт через край, — его голос стал ниже, почти мурлыкающим, — а ещё… я очень хочу стянуть с нас всю эту отвратительно закрытую и скучную одежду. А ты предлагаешь мне двенадцать часов в самолёте? Он вдруг потянул Юджи за собой, резко, властно, не спрашивая разрешения, и побежал в сторону запасного выхода. Их пальцы остались сплетёнными, и это было неудобно, ноги путались, но Юджи не отпускал. Смотрелось, наверное, очень эффектно — два наследника враждующих кланов, только что устроившие апокалипсис на благотворительном вечере, бегут с места преступления, взявшись за руки, как влюблённые подростки. — Парковка? — крикнул Сатору на бегу, оглядываясь через плечо. Юджи сразу понял намёк на продолжение их шоу с облизываниями. Парковка. Тёмная. Пока что безлюдная. Идеальное место для того, чтобы закончить то, что они начали на виду у всех. — Ну нет, — запротестовал Юджи, бежа следом и не отпуская руки. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх — это был восторг. Чистый, детский, почти забытый. — Хочешь нас убить? Здесь скоро будут толпы журналистов, полиция. Если мы не свалим в течении пяти минут — нас разорвут на куски. Они побежали вниз по лестнице. Не по парадной, а по узкой, служебной, которую Сатору, кажется, изучил заранее. Стены здесь были серыми, некрашеными, пахло бетоном и машинным маслом, лампочки мигали, отбрасывая длинные, искажённые тени. Металлические перила дребезжали, когда Сатору опирался на них на поворотах, влетая в пролёты с той скоростью, которая заставляла сердце колотиться быстрее. Юджи не отставал, чувствуя, как внутри разгорается азарт — детский, почти забытый азарт погони, в которой никто не гонится, но вы всё равно бежите. Вбегая следом в лифт для сотрудников, ведущий на парковку, они остановились, тяжело дыша. Двери сомкнулись за ними с мягким шипением, и кабинка задрожала, начиная движение вниз. Освещение здесь было ещё хуже — одна лампа, которая едва горела, и красные цифры на табло, отсчитывающие этажи: «24… 23… 22…». Сатору прислонился к стене лифта, тяжело дыша, но улыбаясь. — Я подумал, что это было бы очень даже горячо, — сказал он, переводя дыхание. — Экстрим, все дела. Годжо перевёл взгляд на Юджи, и в глазах его плясали бесенята. Несмотря на усталость, во всём облике Сатору чувствовалось самодовольное торжество. Он знал, какой хаос они оставили за спиной. И ему это чертовски нравилось. Его пальцы, влажные после бега, всё ещё сжимали ладонь Юджи. Не выпускали. Даже сейчас, когда можно было разжать. Время ещё было, их никто не преследовал в этом маленьком запертом пространстве. Но Сатору не отпускал. Большой палец медленно, почти машинально, гладил костяшки Юджи, вырисовывая невидимые круги. — Но не в этом случае, — усмехнулся Юджи, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается. Он сделал шаг ближе к Сатору. Тесная кабинка лифта почти не оставляла пространства между ними, но он уничтожил и то, что было. Их грудные клетки почти соприкасались, и Юджи слышал, как бьётся сердце Сатору — быстро, нервно, в унисон с его собственным. Запах парфюма, горьковатый, с нотками бергамота, смешивался с запахом пота и адреналина, и эта смесь кружила голову сильнее любого виски. — Буду честен, я тоже не преисполнен терпением, — сказал Юджи тихо, глядя прямо в эти голубые глаза, которые сейчас казались тёмными, почти чёрными в тусклом свете лифта. — Так что предлагаю тот домик, который ты купил недавно у подножия горы Фудзи. Он протянул ладонь и скользнул пальцами в карман брюк Сатору. Ткань была тонкой, тёплой — он чувствовал мышцы бедра под ней, чувствовал, как Сатору напрягся от неожиданности, чувствовал, как участилось его дыхание. Пальцы нащупали знакомый брелок, но Юджи не торопился его вытаскивать. — Он же был куплен не на твоё имя, — добавил он почти шёпотом. Сатору задумался. Нахмурился, прикусывая губу изнутри — жест, который Юджи знал наизусть, потому что Годжо делал так всегда, когда что-то просчитывал в уме. — Туда ехать где-то часа полтора, — протянул он недовольно. — Давай что-то ещё. И нагнулся, поцеловав Юджи в нос — коротко, по-детски, с каким-то щемящим умилением, от которого у Итадори внутри всё переворачивалось. — Нам определённо нужно пока что выехать из Токио, — пожал плечами Юджи, не отстраняясь. — Пока наши отцы не очухались и не послали за нами своих псов. Сатору состроил расстроенную мину, выпячивая губы, словно ребёнок, у которого отобрали конфету. — Ла-адно, — протянул он капризно, делая ударение на первый слог, и в этом «ладно» было столько нежелания соглашаться, что Юджи снова захотелось рассмеяться. — Поехали в Иокогаму. Он поднял руку и аккуратно, заботливо провёл пальцем вдоль шрама возле губ Юджи. Белый, грубый рубец, который всегда служил напоминанием о том, какую цену тот заплатил за свой выбор. Раньше Юджи ненавидел, когда кто-то прикасался к его шрамам. Но от прикосновений Сатору они переставали болеть. — Насколько помню, у тебя там есть квартира, — добавил Годжо. Юджи потянулся вперёд и чмокнул Сатору в губы. Коротко и быстро, но так, чтобы тот почувствовал всё: и благодарность, и нежность, и это бешеное, пьянящее ощущение свободы, которое накрывало их обоих с головой. — Аванс, — сказал он прямо в губы, тихо, почти не размыкая губ. И вытянул из кармана брюк Сатору ключи от машины, брелок с эмблемой немецкого автопроизводителя. — Я поведу. Лифт в это время остановился, и на горящем экране загорелась цифра: «-1». Этаж парковки. — Как скажешь, дорогой, — Сатору улыбнулся в ответ, и Юджи заметил, как его рука скользнула за спину, вытаскивая что-то, что было скрыто под пиджаком. И тогда Годжо достал пистолет. Компактный, чёрный, с глушителем. Проверил магазин, передёрнул затвор. Движения были отточенными, автоматическими, ведь он делал это тысячу раз. Юджи посмотрел на пистолет, потом на Сатору. — Предусмотрительно, — заметил он. — На всякий случай, — пожал плечами Годжо. — Вдруг кто-то из наших стариков решит устроить прощальный ужин. Юджи усмехнулся. Это было вполне вероятно. Двери лифта разъехались в стороны, открывая вид на подземную парковку — серый бетон, тусклый свет, ряды машин. — Ты готов? — спросил Сатору, не глядя на Юджи. Глаза его оставались прикованы к пространству впереди, оценивая расстояние, высчитывая пути отхода, замечая каждую деталь. Плечи чуть напряжены. Руки расслаблены, но готовы в любой момент взять того, кто посмеет приблизиться. Сатору готов был стрелять. Если возникнет такая нужда. Не колеблясь. Юджи нажал на брелок, и в дальнем углу парковки мигнули фары. Большой чёрный внедорожник, готовый унести их прочь от этого проклятого вечера. — Всегда готов, — ответил он. Сатору бросил на него быстрый взгляд через плечо, и уголок его губ дёрнулся вверх. Они шагнули в темноту. Вдвоём. Потому что это — начало их истории. Той, которую они выбрали сами. Не той, что им навязали кровью и долгом. Не той, что диктовали старики с холодными глазами. А своей. Настоящей. Выстраданной, завоёванной, вырванной зубами у судьбы. Впереди был долгий путь. Ночи, разговоры, ссоры и примирения. Иокогама, Италия, бог знает, какие ещё страны. Бесконечные часы за рулём, гостиничные номера, совместные завтраки, споры о том, кто забыл купить зубную пасту. И тишина — та, которую можно делить на двоих.