Порча

Тяжелый красный ковер, устилавший широкую, винтовую лестницу, ведущую на второй этаж особняка, в первых, робких лучах восходящего солнца казался пропитанным не то густой карминной краской, не то самой кровью, которой этой ночью было пролито так много, что воздух до сих пор хранил ее слабый, металлический привкус. Утренняя тишина, тяжелая и давящая, лишь изредка нарушалась далеким гулом просыпающегося города и редким шорохом ветра за окном. Чуя сидел, тяжело откинувшись на холодные кованые перила, его тело казалось невесомым, лишенным привычной силы гравитации. Каждый вдох давался ему с мучительным, рваным надрывом, грудную клетку будто сдавило стальным обручем, а легкие отказывались наполняться воздухом. «Порча» всегда забирала всё без остатка, опустошая его до дна, оставляя после себя лишь выжженную пустыню внутри, звенящую пустоту и мелкую, противную дрожь, которая никак не желала униматься в кончиках пальцев. Его любимая шляпа валялась где-то на нижних ступенях, словно забытая детская игрушка, рыжие волосы, обычно так тщательно уложенные, теперь спутались, прилипли к потному лбу, а на бледной, почти прозрачной от усталости щеке запеклась тонкая багровая дорожка. Где-то там, в глубине сознания, еще таился отголосок безумия, шепчущий о неконтролируемой мощи и грани, которую он в очередной раз едва не переступил. Дазай сидел на ступеньку ниже, но его присутствие ощущалось как нечто, заполняющее всё пространство вокруг, давящее, но в то же время странно успокаивающее. Он не выглядел уставшим — скорее, был опустошенным, как и всегда после того, как ему приходилось вытягивать напарника из бездны его собственного безумия. Его взгляд, обычно насмешливый, пустой и до омерзения безразличный, сейчас был непривычно тяжелым, словно он взвешивал что-то невидимое и значительное. Он медленно, почти гипнотически сканировал фигуру Чуи, задерживаясь на каждой царапине, на каждом судорожном, болезненном вдохе, словно пытаясь прочитать нечто важное в его истерзанном теле. Подняв тонкую руку, Дазай осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся лица Накахары. Длинным, почти аристократичным пальцем он стер пятнышко крови с его щеки, движение было неожиданно нежным и бережным. На губах Осаму, медленно, словно из ниоткуда, заиграла та самая раздражающая, едва уловимая ухмылка — смесь привычного превосходства и чего-то глубоко скрытого, что он никогда бы не признал вслух, даже под пытками. Это была улыбка, которая всегда выводила Чую из себя, но сейчас он был слишком слаб, чтобы отреагировать. — Скумбрия… — голос Чуи прозвучал хрипло, надтреснуто, словно старая струна. Он попытался дернуть головой, отстраниться, но сил хватило лишь на слабый, почти незаметный жест. — Прекрати лыбу давить. Бесишь. Издеваешься над тем, в каком я состоянии? — Ты же знаешь, Чуя, что я не перестану, — вкрадчиво отозвался Дазай. В его голосе, к удивлению Чуи, не было привычного яда или издевки, лишь странная, звенящая тишина, которая говорила о невысказанном. — Ты сейчас выглядишь так жалко, что это почти… очаровательно. И беззащитно, как маленький щенок после драки. — Блять… какой же ты всё-таки ребенок, — выдохнул Чуя, прикрывая глаза. Он чувствовал, как его веки тяжелеют. Сил на полноценную перепалку, на гневный выпад или попытку оттолкнуть просто не осталось. Он был готов провалиться в глубокий, целительный сон прямо здесь, на ступенях, если бы только Дазай не был так близко. Он ожидал очередной колкой фразы, привычной шутки про его рост или очередного предложения двойного самоубийства, но вместо этого почувствовал нечто иное. Тонкие, прохладные пальцы Дазая нырнули в его спутанные рыжие волосы, мягко массируя затылок, словно пытаясь снять остаточное напряжение. Это движение было настолько неожиданным и интимным, настолько выходило за рамки их обычных отношений, что Чуя на мгновение забыл, как дышать. Воздух застыл в его легких, а в следующую секунду губ коснулся мягкий, почти невесомый поцелуй. Он был таким коротким, таким невинным «чмоком», за которым, однако, скрывалось то, что оба они привыкли зарывать глубже самого ада, прятать от самих себя и от всего мира. Чуя замер. Краска медленно, но верно залила его лицо, разливаясь от шеи до кончиков ушей, контрастируя с болезненной бледностью. Он резко отвел взгляд в сторону, уставившись на ворс красного ковра, который вдруг показался ему самым интересным объектом во вселенной, чувствуя, как сердце, вопреки усталости и изможденности, пустилось вскачь, отбивая бешеный ритм в груди. Он не мог понять, что чувствует — смущение, злость, или что-то еще, совсем новое и пугающее. Дазай, видя, что его не оттолкнули и не попытались придушить (хотя бы из вредности), тихо усмехнулся, в его глазах мелькнул тень торжества, смешанного с нежностью, которую он себе позволял лишь в такие редкие, интимные моменты. Он поднялся на одну ступеньку выше, садясь вплотную к напарнику, так, что их бедра соприкоснулись. Его рука по-хозяйски, но бережно легла на талию Чуи, притягивая его к себе, позволяя уставшему телу найти столь необходимую опору, словно он был готов подставить свое плечо под всю тяжесть мира. Осаму наклонился и запечатлел еще один поцелуй — на этот раз долгий и теплый, в самую макушку рыжего недоразумения, вдыхая запах его волос, смешанный с запахом озона после использования «Порчи» и едва уловимым ароматом пыли. — Спи, слизняк, — прошептал он прямо в волосы, его голос был низким и обволакивающим. — Пока солнце не встало окончательно, этот город принадлежит нам. А ты можешь просто… быть. Чуя ничего не ответил. Он лишь чуть плотнее прижался к плечу Дазая, ощущая необыкновенное, почти запретное тепло от его тела. Впервые за долгое время он позволял себе просто быть слабым, уязвимым, отдав себя под неожиданную, но такую желанную защиту того, кого он клялся ненавидеть до конца своих дней. И в этой тишине, на красном ковре старой лестницы, под первыми лучами солнца, они были двумя половинками чего-то целого, нашедшими друг в друге убежище от внешнего мира и от самих себя.