Эти ëбаные клыки

Мягкий свет единственной лампы в их общей, временной комнате отбрасывал длинные тени, искажая привычные очертания. Воздух всё ещё был пропитан легким запахом пороха и чего-то едкого, металлического, отголоски недавней миссии, которая затянулась до самого рассвета. — Да чтоб их… эти ёбаные клыки! — прорычал Чуя, его голос был глухим, а слова едва слышными, будто он пытался говорить сквозь ком в горле. Он яростно, почти до крови, царапал десны ногтями, пытаясь избавиться от незваных гостей во рту. — Какого черта их не получается снять?! Лицо его покраснело от напряжения и несдерживаемой ярости, губы припухли, а этот чертов клей, казалось, решил навсегда стать частью его анатомии. Чуя проклинал всю миссию, каждый ее момент, и, в особенности, одного высокого шатена, который с самого начала, с того самого момента, как эти пластиковые атрибуты вампира были установлены, смеялся над его «новым образом» с той своей едкой, самодовольной улыбкой. Чуя чувствовал себя нелепо, загнанно, и это ощущение было для него невыносимо. Дазай, словно призрак, прислонился к стене напротив, сложив руки на груди. На его лице блуждала та самая невыносимая, паточная улыбка, что сводила Чую с ума. Он выглядел до раздражения чистым и спокойным, его костюм ничуть не помялся, словно и не было нескольких часов смертельной опасности, перестрелок и разрушений. Понаблюдав за тщетными, отчаянными попытками напарника еще полминуты, растягивая удовольствие, Осаму наконец решил вмешаться, двигаясь с той грацией, что всегда раздражала своей непринужденностью. — А ну-ка, Чуя, убери свои крохотные ручки, — пропел он, его голос был легким, дразнящим, но в то же время не оставлял места для возражений. Он сделал небрежный, но уверенный шаг в личное пространство рыжего, сокращая расстояние между ними. — Ты же сейчас себе всю челюсть вывихнешь от усердия. Слизняки не должны пытаться играть в хищников так долго, это выглядит жалко. — Отвали, придурок! — огрызнулся Чуя, его голос всё ещё звучал надтреснуто, но злость вспыхнула с новой силой. Однако Дазай уже действовал, игнорируя протест. Осаму бесцеремонно, но при этом удивительно уверенно и бережно, перехватил запястья Чуи, отводя его руки вниз, к бедрам. Одной ладонью он крепко, почти властно, но безболезненно, обхватил затылок рыжего, фиксируя его голову, не давая отвернуться, а пальцы другой руки аккуратно, дразняще проскользнули между губ Накахары, касаясь чувствительной кожи. Чуя замер на мгновение, ошарашенный такой наглостью, такой бесцеремонной интимностью. Его глаза расширились, в них плескалась чистая ярость, а затем он инстинктивно вцепился в спину Дазая, покрытую белоснежным тюремным костюмом, словно пытаясь разорвать ткань. Он скалился, обнажая настоящие зубы, пытаясь вырваться, его пальцы впивались в ткань, а в горле рокотало глухое, звериное рычание. Вид был почти первобытным: рыжие пряди разметались, глаза горели небесной яростью, а напряженные мускулы выдавали отчаяние. Эти обнаженные, настоящие клыки, в контраст с пластиковыми, придавали ему вид опасного, раненого существа, загнанного в угол. Дазай действовал удивительно ловко, его движения были точны и выверены. Один точный рывок, короткий, едва слышный щелчок — и пластиковые клыки, отделившись от десен Чуи, оказались у него в руке. Осаму сам на мгновение удивился тому, как легко это вышло, словно он всегда знал, что делать. А Чуя и вовсе потерял дар речи, ощущая долгожданную, невероятную свободу во рту, пустоту, которая вдруг показалась самым сладким чувством на свете. Только Накахара набрал в грудь воздуха, чтобы наконец высказать всё, что он думает о «крохотных ручках» и совершенно бесцеремонных методах Дазая, как Осаму внезапно, стремительно сократил расстояние между ними до минимума. Губы Дазая мягко, едва ощутимо коснулись виска Чуи. Накахара осекся, его яростный монолог, который уже был готов вырваться наружу, застрял в горле. Он ощутил прохладу бинтов на пальцах Дазая, которые всё ещё бережно, но крепко придерживали его голову, не давая отстраниться. Но Осаму не остановился, продолжая свою странную, молчаливую атаку. Следующий поцелуй, легкий и невесомый, приземлился на щеку, прямо туда, где кожа ещё горела от раздражения и ярости, оставляя на ней неожиданное ощущение прохлады. Затем — короткое касание губами лба, словно безмолвное извинение за все колкости и издевательства, и едва ощутимый, игривый «чмок» в кончик носа. Чуя застыл, его руки, только что готовые разорвать Дазая на части, теперь просто судорожно сжимали его одежду, сминая дорогую ткань. По лицу Чуи разлился густой, жаркий румянец, и он почувствовал, как сердце, только что бешено колотившееся от злости, вдруг замерло, а затем пустилось в новый, непонятный ритм. И, наконец, Дазай накрыл своими губами губы Чуи. Это не был глубокий поцелуй страсти или желания — просто невинное, короткое касание, в котором, однако, тепла и unspoken tenderness было больше, чем во всех словах, сказанных ими за весь вечер, за всю их совместную жизнь. Оно было обещанием, пониманием, тихим утешением. Осаму отстранился всего на пару сантиметров, глядя в расширенные, ошеломленные глаза напарника. Чуя выглядел так, будто его только что ударили током, но в глубине этого взгляда, за всей напускной грубостью и смущением, читалась тихая, почти детская радость, смешанная с полным непониманием происходящего. Он не отвел глаз. Он просто стоял там, в тишине, чувствуя, как внутри него медленно утихает буря, сменяясь странным, непривычным умиротворением, которое он не мог ни объяснить, ни оттолкнуть.