Их нельзя было спасти

Чужая близость ощущалась одновременно невыносимо далёкой и пугающе тесной. Настолько, что собственным чувствам уже нельзя было доверять. И всё же среди этой зыбкой, расползающейся реальности самым отчётливым оставалось прикосновение чужой ладони к щеке. Медленно, почти бережно, пальцы скользнули вверх, очерчивая скулу, заправили за ухо несуществующую прядь и тут же зарылись в короткие волосы на затылке. Мир вокруг плыл, словно акварель под каплями воды, очертания расплывались, звуки тонули в вязкой тишине, всё казалось болезненно ненастоящим. Но эти прикосновения… они ощущались слишком правильно. Настолько, что тело само отзывалось на ласку раньше, чем разум успевал воспротивиться. Асад медленно моргнул, пытаясь выбраться из мутной пелены перед глазами. И ему удалось. Постепенно перед ним проступили знакомые черты: широкие брови, пухлые губы и этот проклятый, пристальный взгляд, от которого внутри всё сжималось. Он рвано выдохнул, но, будто находясь под гипнозом, даже не попытался оттолкнуть чужака. Чужие губы накрыли его собственные. Брюнет прикрыл глаза, невольно подаваясь ближе, положил ладонь на чужое плечо и сжал пальцы, вынуждая прижаться ещё теснее. Тихий, сорвавшийся с губ звук растворился между ними, когда его слегка потянули за волосы. Собственная рука скользнула выше, обвивая шею в подобии отчаянных объятий. Но внезапно лёгкие болезненно сжались, требуя воздуха. Тело стало тяжёлым, ватным, перестало слушаться, и попытки отстраниться оказались бесполезными. Асад попытался открыть глаза, но даже это далось с трудом. Всё же ему удалось распахнуть их и… Он резко сел на постели, судорожно хватая ртом воздух. Взгляд заметался по знакомому интерьеру спальни, пока из груди не вырвалось нечто похожее на нервный выдох. Сон. Просто идиотский сон. И всё же он казался настолько реальным, что сердце до сих пор бешено колотилось где-то под рёбрами, а в кончиках пальцев всё ещё жило напряжение. И, к его огромному сожалению, не только в пальцах. Желудок тут же скрутило приступом тошноты. Чёрт. Какого вообще хрена? До чего же это отвратительно. Он торопливо поднялся с кровати и быстрым шагом направился в ванную. Нужно было прийти в себя окончательно. Он встал напротив раковины, надеясь, что ледяная вода сможет смыть липкий осадок, оставшийся после пробуждения. Парень плеснул водой в лицо, смахнул капли с ресниц и медленно поднял взгляд на зеркало. Кончики ушей всё ещё покалывало. В отражении застыло отвращение. К себе. К собственному сознанию, которое вообще смогло допустить нечто подобное. Он перевёл взгляд, отвлекаясь на часы, неизменно висевшие на стене. 07:34 Школьник тихо, сквозь зубы, выругался себе под нос и, больше не теряя ни секунды, рванул собираться. Холодный зимний воздух встретил его резким колючим порывом морозного ветра. На улице всё ещё не рассвело окончательно, небо оставалось тусклым, сизым, будто сонный город никак не мог проснуться вместе с людьми. Где-то уже начинали перекликаться птицы, постепенно собираясь в свой утренний концерт, который в такую рань звучал почти издевательски бодро. Асад лишь до конца застегнул куртку и быстрым шагом направился к школе, игнорируя то, как подошва предательски скользила по тонкой корке льда под ногами. Единственной его целью сейчас было успеть до звонка. Потому что объяснять очередное опоздание желания не имелось совершенно. Классный час. Ничего интересного. По крайней мере, именно так считал Джантохов, заранее собираясь провести эти сорок пять минут за чем-нибудь куда более полезным. Например, слушая "информативные" истории своих приятелей или просто бездумно залипая в окно. Но, судя по всему, у преподавателя на этот урок имелись собственные планы. И в эти планы явно не входило терпеть ученический гогот на задних партах. — Асад, к Богдану. И поживее. На мгновение брюнету показалось, что сердце просто пропустило удар. Ну конечно, именно к нему. Нет, это уже какое-то издевательство. Другого объяснения таким совпадениям он не находил. Вот только учителю ведь не скажешь, что сама мысль сидеть рядом именно с этим человеком вызывает слишком много ненужного напряжения. Особенно после сегодняшнего сна, который всё ещё мерзким осадком цеплялся за сознание. Молча подхватив рюкзак, Асад подошёл к нужной парте и почти швырнул сумку к её ножке, после чего тяжело опустился на соседний стул. Как бы он ни пытался выглядеть привычно расслабленным, резкие движения и непривычная молчаливость выдавали его с головой. Для человека, старательно поддерживающего образ «крутого задиры», подобное поведение было слишком нетипичным. И, разумеется, это не осталось без внимания Прокофьева. Когда после очередного слишком резкого движения ручка скатилась на сторону парты азиата, тот спокойно перехватил её двумя пальцами. Возвращать сразу не стал. Лишь лениво перекрутил между фалангами, наблюдая за соседом каким-то слишком внимательным взглядом. — Ты не выспался? Это уже второй раз Голос прозвучал приглушённо, ровно, почти безэмоционально. В контрасте с парнем напротив, который, кажется, сейчас был как оголенный нерв, это спокойствие было слишком раздражающе. И, честно говоря, брюнет не смог сдержать желчь в голосе, несмотря на желание звучать ровно. — Верни Он настойчиво протянул руку ладонью вверх, требуя отдать свою вещь. Старший лишь выгнул бровь, перестав крутить ручку между пальцами. Несколько секунд он молчал, глядя как то чересчур пристально. Будто пытался понять что-то, о чём сам Асад предпочёл бы никогда не думать. Потом всё же отдал ручку. И больше ничего не сказал. Это почему-то оказалось хуже любой насмешки. По всей видимости, настроением Асада больше никто интересоваться не собирался. И, наверное, это было даже к лучшему. До конца урока Асад чувствовал рядом чужое присутствие слишком остро. Слышал каждый шорох, каждое движение, ловил боковым зрением чужие пальцы, спокойно лежащие на парте. И ненавидел себя за то, что вообще обращает на это внимание. Как только звонок оповестил об окончании урока, юноша почти вылетел из кабинета, будто ошпаренный. Находиться рядом с ходячим напоминанием о собственном сне ему не хотелось ни секунды дольше.

***

Впрочем, больше ничего примечательного в тот школьный день не произошло. Да и за всю следующую неделю тоже. Богдан по-прежнему смеялся с друзьями, сидел через несколько парт, иногда что-то говорил ему на переменах. Всё было как раньше. Хотя… возможно, для самого брюнета изменилось слишком многое. Кардинально. Он больше не мог вести себя так же свободно, как раньше, и будто кожей ощущал: нечто неизбежное медленно, но уверенно подбирается всё ближе. И, как назло, Богдан начал попадаться ему на глаза слишком часто. Или же Асад просто стал придавать этому слишком большое значение? Нет. Бред. Ему ведь плевать. Просто до ужаса бесило, что стоило взглянуть на одноклассника, как перед глазами снова всплывала та самая… омерзительная сцена. Разумеется, Джанхотов относился к подобному резко отрицательно. С детства ему внушали, что любовь между мужчинами противоестественна и отвратительна. Возможно, именно поэтому образы из сна так крепко засели в голове-слишком сильное отвращение намертво вцепилось в память. Но он никак не мог понять другого. Почему именно Богдан? Почему из всех людей именно этот придурок оказался в его голове? Особого отношения к нему Асад никогда не испытывал. Да, они иногда шутили друг над другом, могли сесть рядом на уроке, перекинуться парой фраз. И да… где-то глубоко, в самых дальних и тщательно запертых уголках сознания, брюнет признавал, что Богдан, наверное, действительно красив. Но эта мысль всегда моментально задвигалась подальше. Будто её вообще не существовало. Только вот это всё равно ничего не объясняло. И уж тем более не объясняло то странное, щемящее чувство где-то под рёбрами, ближе к солнечному сплетению, которое появилось к концу этой невыносимой недели, возникающее после каждого их взаимодействия. Возможно, со временем оно бы исчезло. Если бы Асад не начал всё чаще ловить взгляды в ответ. Спокойные. Внимательные. Будто Богдан тоже видел в нём что-то изменившееся. И теперь игнорировать это становилось с каждым днём всё труднее.