Дазай, ты где эту штуку спиздил? Признавайся, чей склад ты обчистил?

Зима в Йокогаме в этом году выдалась особенно колючей, пронизывающей до самых костей, словно сама смерть пришла в город, обрядившись в ледяной саван. Ветер, словно невидимый хищник с острыми когтями, рыскал по улицам, завывая свою дикую песнь, пробираясь под самую кожу, забираясь в каждую щель, в каждую щелку сознания, и даже гравитация, обычно такая верная помощница Чуи, не могла спасти его от этого всепоглощающего, сводящего с ума холода. Он брел по улицам, закутанный в свое неизменное черное пальто, которое сегодня казалось тонкой тряпкой, но даже оно не спасало от безжалостного мороза. Городские огни расплывались в мокрой дымке, создавая фантомные миражи, а порывы ледяного воздуха выбивали дух из легких, заставляя его втягивать голову в плечи. Каждый шаг отзывался ноющей болью в окоченевших конечностях, а мысли путались от усталости и желания просто оказаться в тепле. Когда он, наконец, переступил порог такой знакомой, но сегодня особенно желанной квартиры Дазая, он больше напоминал плотный, неповоротливый шерстяной кокон, стянутый десятком слоев одежды и уличного холода, чем величественного исполнителя Портовой Мафии, чье имя приводило врагов в трепет. Едва успев стянуть с себя промерзшие перчатки, от которых пальцы покалывало, Чуя услышал из глубины комнаты подозрительно бодрый, почти звенящий голос Дазая, который, казалось, был совершенно не затронут леденящей сыростью внешнего мира. Ни тени усталости, ни намека на простуду. — Чу-у-у-уя! Мой дорогой, продрогший щеночек, у меня для тебя сюрприз! Иди же сюда, не стой столбом в дверном проеме, сквозняк тащишь, и так в квартире холодно, пока ты несешься домой со скоростью улитки! — раздалось, словно гром среди ясного неба, и Чуя инстинктивно напрягся. Накахара замер, сжимая в объятиях спасшее его от обморожения шерстяное одеяло, в которое он закутался еще по дороге, спасаясь от пронзительного ветра, словно ребенок, ищущий защиты. Из-под слоев пушистой ткани виднелся только кончик его покрасневшего от холода носа и чуть припухшие, раздраженные губы, готовые извергнуть поток ядовитых ругательств. Он не спешил идти на этот зов, прекрасно зная, на что способен этот демонический суицидник, и сколько раз его «сюрпризы» оборачивались для Чуи катастрофой или как минимум диким раздражением. — Чего тебе, скумбрия? — проворчал он, зубы слегка постукивали друг о друга, выдавая остатки дрожи, которую даже одеяло не могло полностью унять. — Если это очередная шутка с ведром ледяной воды или еще какая-нибудь дрянь, Дазай, клянусь, я заживо тебя похороню, а твои кости потом десятилетиями будут искать на пустыре! Но, не успев закончить свою, на удивление вялую, угрозу, Чуя осекся. Его глаза, суженные от подозрения, медленно сфокусировались на центре комнаты, где раньше была лишь пустота или очередной разбросанный хаос Дазая. Посреди нее, залитой мягким, теплым светом торшера, стояла она — котацу. Самая настоящая, воплощенная мечта, с пушистым тяжелым одеялом, чьи края почти касались пола, и из-под которого сквозило обещание блаженного, обволакивающего тепла. О такой Накахара втайне мечтал всю последнюю неделю, представляя, как отогреет в ней свои промерзшие до костей конечности, пока ветер за окном будет завывать свою ледяную песнь, а он будет находиться в уютном, защищенном мире. — Да ну… — Чуя даже на мгновение забыл, как дышать, его легкие будто сжались от удивления и какой-то странной, совершенно непривычной нежности, поднявшейся в груди. В голове не укладывалось, как эта роскошь, появившаяся словно по волшебству, оказалась в их, вечно хаотичной, квартире. Это не было похоже на Дазая, который обычно предпочитал более... изощренные способы проявления внимания. — Дазай, ты где эту штуку спиздил? Признавайся, чей склад ты обчистил, пока я там мерз на миссии, спасая твою грешную задницу?! Осаму картинно насупился, сложив руки на груди и выпятив нижнюю губу, изображая смертельную обиду, которая, впрочем, не выглядела слишком убедительной. Его бинты на руках и шее казались еще белее на фоне его темного свитера, а в глазах плясали смешливые искорки. — Не думал я, что Чуя настолько плохого мнения о своем напарнике! Я вообще-то честный человек! — провозгласил Дазай с пафосом, от которого у Чуи сводило скулы. — Я потратил на неё почти всю свою зарплату… ну, почти всю. Куникида, конечно, будет ворчать из-за моих долгов в кафе, угрожая принудительными работами, но ради комфорта моей маленькой куколки можно и поголодать пару недель. Ведь никто не должен мерзнуть зимой, верно, Чуя? Особенно ты. Чуя не выдержал. Он почувствовал, как что-то внутри него отпускает, как ледяная корка, сковавшая его сердце от холода и усталости, начинает таять. Тень искренней, неподдельной улыбки скользнула по его лицу, сбросив лишнюю спесь вместе с тяжелым уличным холодом и остатками раздражения. Оставив одеяло, которое теперь казалось ненужным, на полу, он быстрым шагом подошел к Дазаю и просто обнял его, крепко, почти до хруста, утыкаясь лицом в мягкую, пахнущую стиральным порошком и немного кофе, домашнюю футболку. Это был не порыв страсти, а глубокое, чистое облегчение и благодарность. Осаму тут же отозвался на этот неожиданный жест, который стоил Чуе, наверное, больше, чем любая миссия: его длинные, привычно забинтованные руки по-хозяйски легли на талию рыжего, притягивая того почти вплотную, словно Чуя был самой ценной вещью на свете, единственным сокровищем, которое Дазай хотел бы оберегать от всех невзгод мира. — Ну что, будешь тестировать мой подарок, который я, между прочим, с любовью выбирал, помня все твои нытья про холод? Или продолжим так стоять, пока ты окончательно не превратишься в ледяную статую, а я не задохнусь от твоих объятий, хотя и не против такого конца? — шепнул Дазай ему в макушку, его голос был теперь гораздо мягче, чем прежде, лишенный привычной издевки, наполненный теплотой, которая пробиралась глубже, чем любой холод. — Ц, испортил момент! — Чуя показательно закатил глаза, но отстраняться не спешил, лишь еще крепче прижался к нему, впитывая его тепло, его запах. В этот момент весь мир за пределами этой квартиры перестал существовать, остались только они двое, и этот непривычный, но такой желанный уют. Через минуту они уже вовсю обживали подарок. Дазай первым нырнул под стол, засунув длинные ноги в блаженное, обволакивающее тепло, чувствуя, как мышцы расслабляются. Чуя, не желая уступать, залез с противоположной стороны, ощущая, как приятная волна тепла поднимается по его замерзшим ногам, прогоняя остатки дрожи. Но оставаться далеко от Дазая он почему-то не захотел. Какая-то внутренняя потребность, почти инстинкт, тянула его ближе. Он прополз под столом, шурша одеялом и слегка задевая Дазая, пока его голова не оказалась на коленях у Осаму. Накахара обхватил его руками, словно большую подушку, и удовлетворенно, почти блаженно выдохнул, позволяя себе быть слабым, быть защищенным. Дазай заулыбался — искренне, без своей обычной маски, что появлялась только для мира, когда нужно было скрывать истинные чувства. Этот смех был только для Чуи. Его пальцы привычно и нежно начали массировать кожу головы Чуи, перебирая запутавшиеся рыжие пряди, которые словно поглощали свет лампы, играя огненными отблесками. В этих прикосновениях была такая забота, такое понимание, что Чуя едва сдерживал блаженный стон. Щёчки Накахары начали розоветь, но теперь уже не от мороза, а от подступающего смущения, смешанного с невероятным, почти сказочным уютом и глубокой, разливающейся по телу нежностью. Тело обмякло, тяжелые веки стали невыносимо весомыми, и сон начал медленно затягивать его в свои мягкие, теплые объятия. Тепло котацу, мягкое одеяло и размеренный, убаюкивающий ритм поглаживаний Дазая действовали лучше любого снотворного, унося его прочь от мира холода, суеты и бесконечных битв. Вдруг Чуя почувствовал невесомое, почти призрачное касание губ к своей макушке. Это был легкий, невесомый поцелуй, полный нежности, словно Дазай боялся нарушить его хрупкий покой, словно боялся спугнуть этот редкий, драгоценный момент искренности и близости. — Спи, куколка, — мягко, почти шепотом произнес Осаму, и его голос, обычно такой насмешливый и едкий, сейчас казался частью самого сна, нежным и обволакивающим, словно шелковое полотно. Дазай смотрел на спящего Чую, и в его глазах отражалась вся глубина его чувств, нежная тоска и безграничная, хоть и часто скрываемая, любовь. В ответ Чуя лишь сонно и довольно потерся щекой о бедро Дазая, что-то неразборчиво мурлыкнув под нос, и окончательно провалился в самый теплый, самый безопасный и любимый сон в своей жизни, зная, что рядом, несмотря ни на что, его "скумбрия" будет оберегать его покой.