Мимолётные привязанности

      Лололошке три года, когда он осознаёт себя впервые за всю свою пока что коротенькую детскую жизнь. Точнее, это не совсем его первое осознание, однако оно самое закрепившееся; и после него он начинает более или менее ясно запоминать проходящие дни. Кусками, событиями, существами - события оставляют след.       Лололошке три года, и он разглядывает свои разрисованные чернильным цветом руки. Они всегда были такими, не так ли? Должны быть. Линии прямые, кривые; овалы и крестики; квадраты и чёрточки... Несобранная мозаика, а у него ни малейшего понятия, как из неё что-либо цельное сделать. Поэтому он поворачивается к маме - она то всегда знает лучше, всегда поступает правильно, всегда улыбается даже самым глупым вопросам, а он... Он не может вспомнить её лица. Её имени. Какого цвета были её глаза? Что смотрели с нежностью, что скрылись за серыми веками. Он целовал эти серые веки. Горечь орашала цветочный венок на голове. Какого цвета были её волосы? Были ли они длинные? Короткие? Завивались ли в овечьи кудряшки, как его собственные, или же строгим каскадом струились по плечам? — Мама, — он спросил тогда, оглаживая пухлым пальцем невнятный узор на тыльной стороне ладони, — что это? Откуда рисунки? У Бьелли тоже есть рисунки, она мне показывала! На ноге! Но только один. А у меня они везде. Почему?       Её ответ курсивом выгравирован в сердце: — Милый мой, — уголки её губ(тонких?или нет?) ползут вверх, — это соулметки. Каждая изображает кого-то, кого ты однажды повстречаешь на своём пути. И это будет не а бы кто, а твои родственные души. Каждая из них изменит твою жизнь, каждая по-своему. И каждая будет тебя очень-очень сильно любить, — она чмокает его в лоб. Лололошка хихикает и льнёт к ней, пытаясь чмокнуть в ответ, но дотягивается только до подбородка. Она убирает выбившуюся прядь ему за ухо трепетно, упирается носом в макушку, — Как я люблю тебя. Ну, не прямо как я, конечно, никто никогда не заменит маму. Правда же? — он кивает энергично, ведь само собой! Как это может вообще под вопрос ставиться? Мама самая лучшая! И единственная!       Она натягивает на него пижамную рубашку; Лололошка послушно поднимает и опускает исписанные руки. В пижаме уютно, тем более после бани. Его тело тёплое, только успевшие высохнуть кудри пушились, торчали, как листья в гнезде. — Но они будут любить тебя, и ты будешь любить их. Соулмейты - это семья, которую мы находим. Подходящие нам кусочки, недостающие душе фрагменты. Когда мы их встречаем, становимся целее.       Он слушает так, так внимательно. Но не понимает, не полностью. Но он и не мог. Не тогда. — Я должен буду подружиться с существами-рисунками? — удивлённо он смотрит на неё снизу вверх, — С ними всеми? Их так много! — И правда, а..? — её улыбка бледнеет от чего-то, меланхоличные ноты проникают в медовый голос(ох, как же он звучал? Высоко? Низко?), — Значит, в тебе безумно много любви, что на стольких её хватит. Гордись этим! В этом мире так не хватает любви... Ты проживёшь долгую жизнь, звёздочка моя. Непременно счастливую. Будет мне на кого тебя оставить! — Мама! — он протестует, пока она укладывает его на взбитые подушки, — Не надо оставлять! Зачем?! Мы все можем дружить вместе!       Она взмахивает над ним одеялом, словно знаменем на дне города. Оно медленно снижается сначала ему на ноги, затем мама заправляет края у шеи, так, что он полностью укрыт и укутан. Типа шаурмы. Лололошка любит шаурму! Мама не покупает её в уличных ларьках, только сама готовит дома, и крайне редко. Вкусную такую!       Ведь мама самая лучшая. Во всём. — Тише, тише. Конечно можем. Но это потом всё, хорошо? А сейчас маленьким звёздочкам пора спать.       Но та брошенная в полу-шутку фраза его расстроила, и он не хочет больше спать. Он хочет утешения. От чего-то он не может попросить его прямо. — Где твоя картинка, мама? Покажи-и-и...       Она вздохнула. Наклонилась, сквозь шерстяное уткнув палец (длинный и худой? Наоборот?) в его живот. В солнечное сплетение. — Вот тут, — произнесла мягко, почти шёпотом, — Она тут. Смазалась между других, но узнаваема. Соулметки - довольно абстрактные штуки, но знаешь, что мне напоминает твоя обо мне? — ещё ближе, — Взрыв.       Ему подумалось: "Вау". "Это так круто".       Он хотел посмотреть на её метку о нём, но она не желала раздеваться, тем более такой уставшей. Мама уложила его, задула свечу, и выскользнула из комнаты. Он засопел чуть ли не сразу, а утро рассеяло любые переживания в молочном рассвете.       Он не может вспомнить. Показала ли она ему потом, всё-таки? И, если да, то какой была та, символизирующая его, метка? Как выглядела?       Имело ли то значение, когда грянула очередная ночь, и настала его очередь класть маму в постель?

***

      Эграссель слушал бредни его; Эграссель корпел с ним рядом, за одним столом, над тяжёлыми фолиантами; Эграссель очертил с благоговением на прототипе маски зигзаг, аккуратно вырезанный, и, в один момент, Эграссель превратился в Эграссу. В Эграссу, а Эграсса - искра на сонной артерии пылающая, не глядите, что монохромная; складывает руки в жесте молитвенном, собрав близких всех в единый круг. Сила, золотом пульсирующая. Перемена, на нагретых летним жаром мостках проведённая.       Лололошка еле дышит, Эграсса же еле касается. Их щёки пылают. Лололошка думает: вот, сейчас его поцелуют. Но Эграсса не. Между ними дистанция тянется как всегда, звонко натянутая, и украденные взгляды уходят в никуда. Все вокруг удивляются их дружбе.       "Лололошка - человек, ставший эльфу дороже других эльфов". Обсуждения, сплетни. Мерзкое шевеление на дне раны Архейской. Ведь человек не мог быть для такого достаточно хорош, ведь он фундаментально недостаточен. Даже со светом в закипающей крови. И даже Вальдхар кривит ему зубы да отпускает сомнительные комментарии.       У Эграссы на челе причудливой формы лезвие, половинящее нечто, на гримасу агонии смахивающее.       Сам Эграсса - завязанный шарф на шее, ревниво хранимая тайна. Лололошка клетку меняет с зелёной на голубую. Подарок колышется на ветру вместо плаща героически; и он пускается по мирам в поисках возможности подвига, пускается далеко и надолго. Новое увлекательно до безумия, безумное до восторга. Инаковые цивилизации говорят инаковыми языками, а он... Он может их понять. Учить их и быть наученным. Любоваться чужими горизонтами, покорять неведомые дали. Эграсса не идёт ни разу вместе с ним.       Как и кто-либо другой из Первых.       Все они носят одно и то же: его дизайна одежды, перемещаясь сквозь ткань пространства. Все они: братья и сёстры. Лололошка изучает черты их, и ищет безрезультатно. Он не видит ни одной похожей метки.       Их метки на бледной спине Эграссы.       "Лололошка - человек, ставший эльфу дороже других эльфов", но это не совсем верно. Тадмавриэль всегда будет первым рисунком на естестве своего сына.       Эграсса есть, а потом нет. Потому что так нужно.       Первые есть, а потом нет. Потому что они так решили.       У него нет ничего, к чему прижаться о них в напоминании. Одна лишь маска. И надгробная плита.

***

      Выясняется, соулметки - не сильно распространённое во Вселенной явление. Начинается и кончается оно в запечатанном её центре. Это забавно. Забавно; так Лололошка встречает принцессу. Её пшеничного цвета волосы в сложной причёске, её ум подвижный, её натура болезненно добрая. Она - треугольники на запястье, обвязанная лентой корона.       Лололошка встречает гения. В крестьянских лохмотьях, с заботливыми причитаниями постоянно, утомлённого часами работы в строительной пыли. Он - такое что-то странное, то ли рукопожатие, то ли шум помех меж ключиц выпирающих.       Жизнь продолжается. У них нет, что обнажить ему в ответ, но и без взаимных судьбы печатей их связь растёт полноценной. Сдуреть можно. Мир магический хороводы водит, зелёный до изумления, во всех направлениях дикий. Буйный. В этом мире он хорошо вписывается, как от пылинки космической пылинка. Как след ДНК совпадающий. Принимают с хлебом-солью, только сначала с драконами посражаться извольте. Хотя, сколько мозги не ломай, не воскресить в тленной памяти той битвы верно. Зачем они её вообще затеяли? Лололошка представляет пламени реки, зной смерти в разинутой пасти, багряные крылья, заслонившие волю. Стены серые замка. Бедные деревни с кривыми, покосившимися хибарами; полусобранные крыши и изувеченные оранжево-красным дороги маревом, скрипучие двери. Толпы нечести. Костры. Много костров. Стиснутый ими, он бежал и бежал. Кандалы врезались, гремели зловеще, вытягивая из него последние соки. А он бежал и бежал. Бежал и бежал. Добегался.       Стискивая Хризеиду в объятиях, он в состоянии только выть; картинка меркнет, гаснет последней надежды лучём. Её метка плачет блёклым шрамом. Отчаяние разрывает ему глотку, весь он - обглоданные ошмётки. Когда-то ему уже было так больно? Он не может вспомнить. Кусок его гибнет вместе с ней.       Седрик сохраняется же в эпидермисе прочно, но в глуши мрачной исчезает неизвестно куда. Бесполезно Лололошке его искать. Сломанному времени пути парадоксов неподвластны и неведомы.

***

      Меч, укрытый диадемой лавровой, впивается в лодыжку. Мертвеющий силуэт под ним мутнеет с каждой секундой, бежит содранной камнем волной. Это не может завершиться вот так. Нет.       Тем не менее.       Сколько-то недель назад в помине не существовало такого кошмара. Зрела спелая вишня. Благоухало весной. На алтари не ставили маленьких квохчущих куриц, и не было нужды врать почтительно кланяющемуся народу, предавать их доверительные улыбки. Так далеко теперь безмятежная прелесть будничной рутины. Так далеко. Так далеко Альвар, хотя и под ним ровно. Под оттенок смятого табарда расползается пятно, незримое сквозь ламинарий блестящих не победно вовсе лат. Но Лололошка его чувствует. Чует. Сочится влага, окрапляет его шаткую хватку на чужом теле. Альвар ускальзает. Никакого больше разбавленного вина на двоих с мёдом, никаких больше посиделок до полуночи, пока в сон сам по себе не провалишься. Никакой больше игры в кости, щурясь хитро и ребячески. Никакого театра в день Венеры. Что он скажет его жене? Хватит ли смелости встретить её уничтоженный взор? Плоть его слаба, душа слабее. На поле больше никого не осталось. Призраки дремлют в озаряющем кромешный ужас огне. Усеянная трупами земля качается на вершине его горя. Дрожит.       Что он сделал не так? Он даже не рассказал... Он так старался.       Дым укутает его, зовя отдохнуть. Он покинет поверженную Селестию безутешным.

***

      Она ему дочь. Распахнутая книга на груди. Солнечный зайчик, мерцающий вдоль потолка; дар непостоянного неба. Он вернул её села отрезок в основной поток, он сидел с ней бок о бок, страдал от нежности. Ради неё стоило сделать всё невозможное и возможное. И забрать с собой. Показать наружность бескрайних просторов, запечатлев на веки восторг на милом, смышлёном лице. Покатать на плечах, слыша заливистый смех. Волосы её светлые нимбом вспыхивают в гуще яркого часа. Платье белое серебрится. Никого нет лучше. Лололошка жалеет, что не нашёл её раньше - не держал крошечный свёрток с розовым и от рождения ещё сморщенным младенцем, не застал первый крик. Не ползал на коленях, зазывая решиться на настоящий первый шаг. Не стал свидетелем первого слова. Не облегчал болезни, заварив горячий суп да обосновавшись возле, сменяя тряпки мокрые. Не дул на ушибы. Оно и к лучшему, может? Он бы так её разбаловал, ох. Но она заслуживает!       Его дочь. София. Со скинтовым кулоном - от него принятым. Его девочка. Предначертанное дитя, предназначенное для, несомненно, большего, чем одинокий сельский огрызок, застрявший по периметру в бессмысленной стагнации. София. Прятки в полуденную ясность, укрываясь в шелестящей кроне; обед на природе, отмахиваясь с нытьём несерьёзным от надоедливых мух; её могила посреди широко раскинувшейся степи. Его потрясённое потерей сознание; со всеми трещинами и расколами. Его ни разу не оправившееся сознание.

***

      Наставник плечо держит отечески, наклоняется, фразы поддерживающие щедро вырисовывает, барочно-извилисто. Прорези очей маджентовых неподвижны. Наставник для него - циферблат разбитый; свернувшийся вокруг змей с собственным хвостом в клыкастом рту. Плащ, что чересчур велик. Он загадочен и непонятен. Хоть директивы даёт несложные. Есть в нём что-то неуловимое. Лололошка хочет, чтоб он задержался подольше. Чтобы никаких бед и апокалипсисов, а пикник или рыбалка. Мячом перекидывание? Наставник с ним постоянно тенью, горячо любимой тенью, пока не оставит, пока не выпарится с волокон бытия последним нравоучительным указанием. Которое так и пролежит неуслышанным. На самом дне.       И тогда. Тогда он уже студёное отсутствие на стороне, фальшивая кожа из забытого дурного видения.

***

      Гектор на посох опирается, протягиваясь, и шевелюру ему ласково треплет. Приглашает в гости. Проведению ритуалов обучает, и даже после смертельной пропасти раны возвращается. — За Лололошку! — кличет, и у Лололошки желудок падает, скручивается. Затылок зудит.       Лололошка ввысь взмывает, глотая ядрёный воздух. Ветра подхватывают его ликующе. Свистят. Лефтарион с суши усмехается дружески.       Лололошка не всхлипывает. Это свист.       Лёжа в траве, он расслабленно выдыхает. Одежда успела промокнуть и липнет, лёгкий холодок собрался каплями за воротом толстовки; сумерки сомкнулись над дремлющим Арниром, и так прекрасно, будто воцарился покой абсолютный от холма до холма, от морской мили до берега полосы. От тирании до революции. Светлячки мельтешат лениво. Горбатик видом наслаждается; Лололошка с комом в горле к нему голову поворачивает.       Изначальный-Волшебник с близкими преданный и чуткий. Рога привлекательно мощные, одет стильно; не придраться. Синий ему идёт насыщенный потрясающе. Оттеняет пепельность черепа. Изначальный проклятье снимать соглашается. Он такой стойкий. Заставляет Пылетопию оазисом казаться.       Доктора Блэка простить нетрудно. Перебивки его Лололошку не задевают. Дразнить его как-то весело, букетом по лаборатории размахивая. Шляпа у него выдающаяся. Способности - впечатляющие. Прелестный, такой прелестный. Лололошка его с родителями воссоединит непременно, и скучать за ним будет очень.       За всеми ими скучать будет. Очень.       Он Люциуса за чтением всё чаще застаёт. За изменениями чуть реже, но они удивительно быстрые всё равно, для полубога особенно. Как-то приятно становится навещать его шикарное убежище, приносить ему безделушки запрошенные, монологам внимать. Так и порывает расцеловать эти щёки надутые.       Лололошка про себя напевает, через лес с набитыми карманами прогуливаясь. Браслет оглаживает елейно.       С Бастианом чай любой ароматнее и вкуснее. С Бастианом размышляется легче. Бастиана разочаровать страшно.       Над Бастианом склоняться ещё страшнее. Нешевелящееся нутро истерзано до неузнаваемости; выскользнувший из под неуёмной паники пульс эхом в мембране стучит. Никого он не способен спасти. Никого.       Слава всему святому да проклятому за наставника. Он приходит, как всегда, когда Лололошка в нём нуждается. Спасибо ему. Спасибо. Он так благодарен. За каждую отмотанную, отмеренную секунду благодарен. Если бы не наставник... Нет. Не думай об этом. Всё обошлось. Лололошка никогда не один. Самому справляться со всем не приходится. Поэтому. Поэтому он достигает счастливых концовок. Поэтому все выигрывают.       Затем наставник опять спасает его, и расплачивается жизнью за это. Это его вина. Всё на Свете - его вина.       Лололошка мечтает о том не знать. Лололошка мечтает о том не помнить. Лололошка страстью к жизни кипит неистовой. Жадной. Лололошка предпочёл бы несуществование.

***

      Тысячи. Их тысячи.

***

      Кейт и Радану ни в какие рамки коробочные втискиваться не пристало. Райе и подавно. Ярлыков на них не налепить. Они зубы скалят солнечно для фотографии, шутят по-семейному друг с другом, в авантюры нагло ввязываются, нелепой системе назло. Они взаправду семья, хоть Кейт ему не сестра, а Радан - не брат. Райя - не мать. Этикетки глупы, как законы на закате государства. Их объединяет сначала цель. Затем - нечто древнее. Вдоль позвонков осевшее.       Застолья у них уютные.       Он плеча чужого дотрагивается обнодёживающе, стёклами очков сверкает. Он с Кавински от вечеринки праздничной в стороне. Яркость прожекторов не омывают строгих-серьёзных черт. Странно видеть его уязвимым. Честным. Хотя уже и не непривычно. Лололошка морщинки замечает, усталость в синюшных мешках под ресницами. Пахнет алкоголем их ночной промозглый разговор, витиевато сигаретным дымом к потолку струится. Прошлое на Кавински давит, будущее - тревожит. Но худшее позади. Они добились для людей свободы выбора; теперь ответственность лежит на них, как оно и должно быть. Прошлое, конечно, не сразу отступит.       Но Кавински справится. Былое не определяет тебя. Не имеет права. Лололошка судить может, у него его вообще нет, и живёт же.       Будущее его, правда, тоже тревожит. По иным причинам.

***

      Хризеида (где-то слух его уже ласкал звук сладкий этого имени, не так ли?).       Седрик (где-то слух его уже ласкал звук сладкий этого имени, не так ли?).

***

      Останься с ним. Скажи, какую хорошую работу он проделал. Какой он молодец. Назови его умницей. Позови с собой запить в таверне стресс быть приговорённым к чему-то худшему, чем казнь. Обсуди череду камерных ужастиков, сочувственное присутствие о висок приставив.       Донеси до кровати эту измождения полную тушу.       В позе лотоса на зарослях салатовых, набирая атмосферы в трепыхающие лёгкие. Отступают чудовища галлюциногенных всплесков вон, исчезают. Хорошо. Недавняя спёртость башенная роком не громоздится, Лололошка дух товарищества вкушает, разложенным откровенностям вверяется.       Пчела крупная жужжит, за прозрачностью банки не мучается. Пёстрая и пушистая. Ашра с благоговением её изучает. Лучится. Целиком эта дружба хрупкая на саднящем колене расцветает.       Он не хочет быть повязанным с Эбардо. Нет. Нет. Нет. Он не хочет.       Пожалуйста. (Эо, между ним и вооружёнными контрабандистами встающий. Эо, который умоляет. Эо, и исполинское древо, рассекающее горизонт мрачной Междумирья долины. Плавающие изумительные искры. Споры, споры, споры и секреты.       Шляпа в онемевших пальцах). (Локтевая резь).

***

      В "Пузатом Лисе" всегда тепло. По-домашнему. Там ему стул у барной стойки и бутылка бесплатная. Всполохи завитушек оранжевых; лёгкая близость.

***

      Сдерик? (Нет, не думаю, что мы встречались раньше).

***

      Окетры магнетические очи - агат необработанный. Копна пышная ультрамарином переливается, живописнее искуссника любой дражайшей картины. Шедеврально пишется её высокомерно приподнятая бровь. Лололошке её желания предугадать, что поле вспахивать. Он эту ультрамариновую мякоть наизусть вылюбил, лишь узрев. Она поперёк бедра завитками изящными. Моральными устоями сыпется, на подчинённых срывается, а ему бы принять её руку да отправиться тропы Вселенские покарять. Окетра. Историй ей поведать, на покрывалах разлёгшейся. Окетра. Успокоить, к сердцу прижав. Окетра. Гонку самопожертвования выиграть.

***

Прости, Зариф. Сдержать обещание он... надеется.

***

      Растерянный и вне глубины своей, Лололошка в общежитие заселяется. Приветливые сожители и неприветливый сосед. Хмурая сонливость, занимающая угол; непереставающий работать экран. Но границы на нет постепенно сходят. У Лололошки разное-прекрасное в почтовом ящике появляется, а молчание всё компанейским становится, и стелется короче.       Дилан за него боится.       К психологу записывает, после распрей мафиози по всему городу ищет, с ума сходя.       Дилан за себя боится. "Я вот не представляю, смог бы я выдержать, если бы ты меня назвал вещью".       Не представляй, Дилан. Такого никогда не случится, ни в миллион долгих муторных лет. Просто сожми его ладонь, прощаясь, вбери черт родимых невыцветающую прелесть, пока не заволокло магией тяжкой маски. Сожми и отпусти в полёт, потому как Лололошку ждут там, где он больше нужен. Потому как он сам желает уйти. (Потеряй навсегда).

***

      Ослепительно белые перья пожухли и закоптились; сажа впитала демоническую кровь. С отвратительным хлюпаньем мясо на костях продрало глаза. Склизкие от амниотической скорлупы, выбрызнувшейся на раскалённый незерак.       Так самодельный Бог ступил на доску босой стопой, криво усмехнулся, и притесался к нему. Парасоциальный придурок. В игру с самим временем он готов был сыграть, пусть и опасная затея - с Лололошкой всегда окупаются ставки. Не так ли?

***

      Съезжая по бункерной стене вниз, Лололошка пустым взглядом таращится на выкорчеванную из безымянного пальца петлю. Его правую руку бьёт мелкая дрожь. Левой он зарывается в давно не мытые кудри. Оттягивает локоны болюче, и хихикает полубезумно. Поседевшая прядь подушечки бледные шпарит.       "Ах", — не утирает он слёз кристальных, — "Так вот, что оно значило".       Чёлку бы подстричь, в самом деле. Смотрится неопрятно.

***

      Сквозь ужасный бесцветный штиль он отчаивается, ища ответов и решений. Он тянется к пришедшим навестить его в последний раз драгоценным. Их лица знакомые-незнакомые. Он не помнит большинство из них так, как они заслуживают. Тем не менее, они всё равно клеймят целиком его всего - его слабые плоть и душу. Пусть и не все они приходят к нему. И пусть никто из пришедших не остаётся. Ему нужно сделать выбор. Он желает ничего более, кроме как зарыться в чужие объятия, облечься в чужую любовь да испить предложенного счастья. Привязаться покрепче. Но жизнь никогда не была к нему так милосердна, даже если и усыпала тысячей меток. Джодах, Райя, Окетра, Джон... Настал момент прощаться. Он плачет по ним. Он плачет по себе. По всем тем версиям, какими он стал. По всем тем версиям, какими не смог. Громадная скорбь перестала помещаться в пределах рёбер; её нужно отпустить, хотя Лололошке лучше бы в ней утонуть. Бесконечно он обожает своих друзей.       Поэтому опускается на вершину пирамиды, расправив плечи. И надеется, что в следующей жизни им повезёт куда больше.

***

      Лололошке целых десять уровней, и он вне себя от радости! Рудольф вместе с ним; тоже радуется, и выражение у него такое на морде гордое. Рука! У него рука! Он уже почти взрослый. Лололошка крутится, хвастается по-детски так, едва на месте не прыгает. Белый рукав мешковатый с чёрной полоской, манжета и кисть, и пальцы! Выглядит так правильно. Так замечательно. Особенно замечательно разделить это событие с другом, что показать собирается ему всяких "жестов" интересных.       Лололошка конечность заносит сияющую, повторяя, и-       Моргает. — Ой, а это что? Картинки?       Линии очерчивают открытую ладонь, складываясь в рисунки. Прямо на глазах у него. Вау. — А? Какие картинки, Лололошка? — хмурится Рудольф, озадаченный, подходя ближе. Щурится, — Хм... — Что там у вас такое случилось, Лололошка? Рудольф? — Голос звучит обеспокоенно. Он глупенький и слишком опекает, когда совсем не нужно! Лололошка вот не волнуется, но он простит ему пока что этот изъян, ведь Голос просто заботится. Это мило! Уместно, однако, не всегда. Ничего, он ещё научится сей мудрости.       Картинки красивые, их разглядывать любопытно до нереальности. Может, они значат, что он крутой и особенный? Или что-то ещё... подобное... Здесь какая-то бабочка поверх вены, натянутая стрела на костяшке, сложный узор на фаланге. И ещё загагулины. Плавник, что-ли? Интересно!       Лололошка дождаться не может, когда у него появится вторая рука. И тело. И ноги! Столько картинок ещё ждут, чтобы ими любовались!