Малыш, у меня для тебя подарок

Тишина на кухне была не просто уютной, она была густой, обволакивающей, словно мягкое одеяло, сотканное из мерного тиканья старых настенных часов и едва слышного, мелодичного звона посуды, которую Чуя тщательно расставлял по полкам. Он стоял у столешницы, погруженный в собственные мысли, в едва уловимый аромат свежесваренного кофе и в легкий рокот уличного шума, который просачивался сквозь плотно закрытое окно. Настолько он был поглощен этим моментом покоя, что совершенно не заметил, как за его спиной, без единого шороха, материализовалась высокая, долговязая фигура, от которой всегда веяло смесью иронии и чем-то неуловимо опасным. — Малыш, у меня для тебя подарок, — бархатистый, до боли знакомый голос раздался так близко, у самого уха, что Чуя всем телом ощутил теплое дыхание, заставившее мурашки пробежать по коже. Чуя вздрогнул всем телом, едва не выронив из рук драгоценную, почти невесомую фарфоровую чашку, которую он полировал всего мгновение назад. Резко оборачиваясь, он уже набрал в легкие воздуха, чтобы высказать «скумбрии» всё, что он думает о его дьявольской привычке подкрадываться незаметно и пугать его до полусмерти, но слова застряли в горле, растворились в немом изумлении. Прямо перед его лицом, в вытянутой руке, Осаму держал раскрытую бархатную коробочку глубокого, почти черного синего цвета, в которой в свете кухонной лампы, мерцая обещанием вечности, сверкало изящное золотое кольцо. Его тонкий ободок был усыпан россыпью крошечных, но ослепительно чистых бриллиантов, ловящих и отражающих каждый луч света. В другой руке Дазая покоился тяжелый, пышный букет, благоухающий невероятным ароматом нежных роз и свежескошенной зелени, наполняя кухню весенней свежестью посреди прохладного вечера. — Это... это мне? — голос Чуи дрогнул, предательски выдавая его потрясение. Он застыл, не в силах оторвать взгляд ни от сияющего кольца, ни от еще более сияющих, полных нежности и какой-то необычной, глубокой искренности глаз напарника. Его сердце забилось чаще, этот жест был настолько нехарактерен для Дазая, что Чуя на секунду подумал, что спит. — Да, любовь моя. Ну же, это твоё, — Дазай улыбался той самой редкой, обезоруживающе искренней улыбкой, которая предназначалась только одному человеку в мире, улыбкой, от которой у Чуи всякий раз перехватывало дыхание, и все его колкости растворялись в небытие. В этой улыбке не было ни тени привычной насмешки, только чистое, глубокое чувство. Чуя медленно, словно боясь спугнуть это невероятное видение, протянул правую руку, его пальцы слегка подрагивали. Дазай бережно взял его ладонь — его пальцы были прохладными, но хватка — уверенной, успокаивающей. Золотой ободок скользнул на безымянный палец, идеально подчеркивая тонкую кисть мафиози, словно был создан специально для него. Чуя поднес руку ближе к лицу, завороженно наблюдая за игрой света на сотнях граней крошечных камней, чувствуя легкое, приятное тяжесть кольца, пока Дазай не вручил ему букет, словно передавая частичку своего сердца. Аромат цветов немедленно заполнил всё пространство вокруг, окутывая их обоих невидимым облаком. Чуя, отбросив всякую гордость и последние остатки смущения, шагнул вперед, инстинктивно ища тепла и близости. Он уткнулся лицом в шею Дазая, вдыхая его собственный, неповторимый запах — смесь бинтов, одеколона и чего-то неуловимо домашнего. Чуя крепко обхватил его руками, сжимая в объятиях, будто боялся, что вся эта нежность растворится в воздухе. — Я тебя люблю... — прошептал он, и в его голосе слышалась смесь восторга, глубокой привязанности и привычного, но на этот раз нежного, ворчания. — Но всё равно не надо было так тратиться, идиот... — Тш-ш-ш, — Дазай мягко пресек попытку нравоучений, прижимая палец к губам Чуи, а затем, с такой нежностью, которая могла быть только его, поцеловал его в лоб. — Чтобы я больше такого из твоего рта не слышал, глупый малыш Чуя. Ты стоишь каждой звезды на небе и каждого сокровища на земле. Он аккуратно приподнял лицо напарника за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Их взгляды встретились, и в эту секунду весь мир вокруг сжался до одной лишь точки, сосредоточенной в глубине их глаз. Их губы встретились в долгом, тягучем, почти бесконечном поцелуе. В этот момент время словно остановилось, растворившись в небытии: они оба затаили дыхание, растворяясь в ощущении близости, в нежном привкусе губ друг друга, в обещании, которое не требовало слов. Это был поцелуй, который говорил обо всем: о долгих годах вместе, о битвах и победах, о невысказанной любви, которая всегда жила между ними. Отстранившись первым, Дазай едва заметно, словно бабочка крылом, прикоснулся лбом ко лбу Чуи и тихо прошептал: — Нас ждет ресторан, иди собирайся, мой прекрасный чиби. Коротко чмокнув его в губы напоследок, еще раз вдыхая его запах, Осаму стремительно, но при этом невероятно изящно ретировался в другую комнату. Он прекрасно знал, что если задержится еще на секунду, Чуя придет в себя после такого наплыва чувств и начнет долгую, обстоятельную лекцию о нецелесообразности таких трат, о мафиозных финансах и о том, как Дазай опять опустошил их общий бюджет. Прошло около получаса. Полностью готовый, Дазай — в своем лучшем, безукоризненно сидящем костюме, с аккуратно уложенными волосами, которые придавали ему еще более собранный вид — вышел в коридор, где царил полумрак. Он заглянул на кухню и замер в дверях, словно попав в застывшую картину. Картина была достойной кисти лучшего художника, способного уловить самую тонкую грань человеческих эмоций: Чуя всё еще стоял на том же самом месте, у столешницы, точно так же, как его оставил Дазай. Он бережно, почти трепетно, прижимал к себе букет, словно это было самое хрупкое и ценное сокровище, а его взгляд был прикован к кольцу на пальце, отражая в своих синих глазах тысячу невысказанных мыслей. На губах рыжего играла тихая, невероятно нежная и смущенная улыбка, которая делала его моложе и уязвимее, чем когда-либо, а на щеках горел яркий, прекрасный румянец, выдававший его внутреннее волнение. Сердце Дазая пропустило удар от этой сцены. На мгновение ему захотелось оставить Чую в этом моменте, таком чистом и искреннем, но время поджимало. Он бесшумно подошел сзади, его шаги были неслышны. Осаму обхватил Чую за талию, прижимаясь грудью к его спине, чувствуя тепло его тела даже сквозь одежду, и прошептал на самое ухо, его голос был глубок и полон безмерной любви: — Любовь моя, если ты продолжишь так на него любоваться, мы точно опоздаем. И этот вечер, столь тщательно мной спланированный, будет разрушен, а я не могу этого допустить.