Ты всё-таки придурок, Дазай...

Белый потолок лазарета казался неестественно ярким, почти слепящим, словно рана, открывшаяся прямо в небесной синеве. Чуя моргнул, пытаясь прогнать плывущие перед глазами золотистые пятна, остаточные следы пережитого кошмара. В нос ударил резкий, стерильный запах спирта, едкого йода и каких-то травяных настоек, от которых сводило скулы. Тело ощущалось чужим, налитым свинцом, каждая мышца ныла, но та изнуряющая, мучительная тошнота, что терзала его на рассвете, наконец отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту, пронизывающую слабость и необъяснимое чувство покоя. Он попытался пошевелиться, но почувствовал странную, неожиданную тяжесть в районе бедер, словно кто-то приковал его к кровати невидимыми цепями. Чуя с трудом опустил взгляд, его глаза сфокусировались на неясной темной массе. Дазай сидел на низком, почти невидимом в полумраке табурете у самой кровати, склонившись так, что его голова, с вечно растрепанными темными кудрями, покоилась прямо на коленях Чуи. Осаму спал — или, что более вероятно, просто притворялся спящим, в своей привычной манере дурачить всех вокруг — уткнувшись лицом в складки казенного, серого одеяла. В этом положении он выглядел до нелепого, до щемящей боли беззащитным: без своей привычной, дразнящей ухмылки, без масок и колкостей, без вечной ауры опасности. Просто уставший, измученный человек, который, кажется, не отходил от этой постели ни на минуту, отбросив все свои дела и планы. Сердце Чуи пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой, словно пытаясь наверстать упущенное. Гнев, привычное раздражение, желание съязвить или отвесить увесистый пинок — всё это вдруг испарилось, растворилось в воздухе, оставив лишь щемящую, нежную, почти до слез пробирающую любовь. Он медленно, стараясь не спугнуть это хрупкое, драгоценное мгновение, поднял руку. Пальцы дрожали от слабости и нахлынувших чувств, но когда они коснулись мягких волос Дазая, дрожь исчезла, уступив место удивительному покою. Чуя начал осторожно, почти невесомо перебирать темные пряди, запуская руку в этот каштановый хаос, словно пытаясь распутать все его секреты и страхи. Волосы были удивительно мягкими, шелковистыми на ощупь, пахли речной водой, утренней прохладой и тем самым, едва уловимым, лагерным утром, которое они разделили когда-то давно. — Ты всё-таки придурок, Дазай... — едва слышно прошелестел Чуя. Его голос был хриплым, надтреснутым от долгого молчания и пережитого, но в нем слышалась такая нежность, что она могла бы растопить лед. Дазай замер, а затем медленно, тягуче выдохнул, его плечи едва заметно вздрогнули. Он не поднял головы, лишь теснее прижался щекой к колену Чуи, ловя ладонь рыжего своей макушкой, словно ища утешения и подтверждения того, что все это не сон. Он зарылся глубже в ткань одеяла, стараясь впитать в себя тепло Чуи, его присутствие. — Ты проснулся, — голос Осаму был глухим, лишенным привычного пафоса и игривости, почти трепещущим. — Я уже начал думать, что ты решил проспать до конца жизни, лишь бы не видеть мое прекрасное, до умопомрачения идеальное лицо. А ведь я так скучал, Чуя. — Мечтай больше, скумбрия, — Чуя слабо усмехнулся, его губы дрогнули в подобии улыбки, но руку не убрал, продолжая мерно гладить его по голове, чувствуя, как Дазай медленно расслабляется под его прикосновениями. — Спасибо. За то, что дотащил до больки, идиот. Дазай наконец поднялся. Он выглядел помятым, под глазами залегли темные тени, которые обычно никогда не появлялись на его лице, но взгляд был острым, пронзительным и пугающе серьезным, словно он видел насквозь саму душу Чуи. Он замер в нескольких сантиметрах от лица Чуи, его глаза внимательно изучали каждую черточку его лица, каждую веснушку, каждую линию, словно удостоверяясь, что тот действительно вернулся к нему, что он снова здесь. — Больше так не пугай меня, Чуя, — тихо, почти моляще произнес Дазай. В его глазах отразилось что-то такое глубокое, такое болезненное и настолько обнаженное, от чего у Чуи перехватило дыхание, и мир вокруг сузился до этого единственного взгляда. — Я... я не готов терять тебя. Никогда не был готов. И никогда не буду. Чуя замер. Воздух в маленьком кабинете лазарета вдруг стал густым и сладким, пропитанным невысказанными чувствами, обещаниями и страхами. Он чувствовал, как его собственное сердце бешено колотится в груди, отзываясь на каждое слово Дазая. — Дазай... — начал он, но слова застряли в горле, не находя выхода, слишком тяжелые и слишком важные. — Я люблю тебя, Чуя. — Голос Дазая стал чуть громче, но все еще был полон той же глубины, которая могла бы поглотить вселенную. — По-настоящему. Настолько сильно, что это почти бесит. Бесит, как ты заставляешь меня чувствовать. Бесит, как ты прочно засел в каждом уголке моей души, в каждом вздохе, в каждом ударе моего сердца. Ты мой самый яркий свет и моя самая темная бездна. Накахара на мгновение оцепенел, его мозг отказывался обрабатывать информацию, пытаясь осознать вес этих слов, исходящих из уст самого Дазая. А потом, собрав последние силы, которые только оставались в его измученном теле, он потянулся вперед, вцепляясь пальцами в воротник его рубашки, словно в спасательный круг. Он притянул Дазая к себе, сокращая расстояние, которое казалось непреодолимым. Поцелуй был горьковатым от лекарств и стерильного запаха лазарета, но невероятно теплым, полным обещаний и нежности. Это было не привычное столкновение двух стихий, не битва огня и воды, к которому они привыкли, а тихая гавань, долгожданное убежище после бури. Дазай ответил мгновенно, его губы были мягкими и требовательными, он накрыл ладонями щеки Чуи, бережно, словно тот был сделан из тончайшего, драгоценного стекла, готового рассыпаться от одного неверного движения. Он углубил поцелуй, пытаясь вложить в него всю свою боль, свою тревогу и свою безграничную, всепоглощающую любовь. — И я тебя, придурок... — выдохнул Чуя в самые губы Дазая, его голос дрожал, когда они наконец отстранились друг от друга, их лбы соприкоснулись, и дыхание смешалось. — И я тебя тоже, ты идиот. Люблю до чертиков. Мой глупый, вечно пытающийся умереть, но всегда возвращающийся ко мне Дазай.