Деревенская байка

Вечернее озеро замерло, превратившись в огромное, манящее зеркало, отражающее первые бледные, дрожащие звезды, словно серебряные слезы на бархате ночи. Дазай сидел на самом краю старого, потрескавшегося деревянного пирса, свесив ноги к воде. Холодная влага едва касалась его щиколоток, обещая забвение. Он задумчиво перебирал пальцами край своего бинта на запястье, его взгляд был прикован к темной, бездонной глубине, которая сегодня казалась особенно притягательной, словно древний зов, обещающий покой. Осаму всегда искал свой конец, но сегодня этот конец казался не завершением, а предвкушением чего-то совершенно иного, мистического. Вдруг водную гладь прорезало странное, неестественное движение. Это не было похоже на игру рыбы или случайную корягу, подхваченную течением. Что-то яркое, ослепительно рыжее, мелькнуло глубоко под поверхностью, словно всполох подводного пламени, живое эхо заката, погрузившееся в бездну. Сердце Дазая пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью, отбивая тревожный ритм предчувствия. Он подался вперед, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд. Прямо под ним, среди мягко танцующих водорослей, медленно скользнула гибкая, изящная фигура. Человеческий торс, отчетливо знакомый, переходил в мощный, покрытый мерцающей чешуей цвета расплавленной меди хвост, который переливался в лунном свете, как драгоценный камень. — Не может быть... — прошептал Дазай, но голос его сорвался, превратившись в беззвучный выдох. Он не просто видел; он узнавал, он *чувствовал*, что это был именно он. Его Чуя. В этот самый момент вода взорвалась брызгами, взметнув хрустальную завесу. Из глубины показались тонкие, но сильные, удивительно знакомые руки. Пальцы с острыми, прозрачными ногтями, похожими на осколки льда, вцепились в мокрую футболку Осаму. Чуя — а это был именно он, с теми же яростными, пронзительно-голубыми глазами, но теперь обрамленными мерцающей чешуей на скулах, словно древний узор — резко, властно потянул вожатого на себя. В его взгляде не было злобы, лишь безграничная решимость и невысказанное, глубинное желание. Дазай не сопротивлялся. Ни единым мускулом, ни единой мыслью. Он камнем рухнул в холодные, но уже не пугающие, а манящие объятия озера, полностью отдаваясь его власти и власти Чуи. Это падение было не провалом, а возвращением домой, к тому, кого он всегда искал. Под водой мир изменился. Звуки исчезли, сменившись глухим, утробным гулом, шелестом пузырьков, поднимающихся к поверхности, и стуком собственного сердца, который пульсировал в ушах. Чуя обхватил Дазая за шею, притягивая почти вплотную, его тело было сильным и прохладным, как сама бездна. Его хвост медленно и грациозно двигался, словно ведомый невидимым танцем, удерживая их обоих на глубине, в этом новом, магическом мире. Осаму открыл глаза, чувствуя, как жжет слизистую от непривычки, но он не мог, не хотел переставать смотреть на это мифическое, невероятно прекрасное существо, которое всего несколько часов назад в лагере казалось просто несносным, вечно раздраженным мальчишкой. Теперь он видел в нем древнего духа воды, хранителя тайн и повелителя глубин. Каждый изгиб его тела, каждая мерцающая чешуйка, каждый блик в голубых глазах кричали о силе, дикой красоте и вечности. Чуя прижался своим лбом к его лбу, их мокрые волосы смешались. Его взгляд был глубок и полон такой нежности, такого безграничного доверия, что у Дазая перехватило дыхание. А затем, словно делясь последним глотком воздуха, последней крупицей жизни, Чуя накрыл губы Дазая своими. Поцелуй был холодным, как озерная вода, и соленым, словно море, из которого Чуя, должно быть, приплыл, принеся с собой первозданную магию океана. Это было признание, не требующее слов, отчаянное и магическое, связывающее два мира, две души, лишь на одно бесконечное мгновение. В этом поцелуе смешались все их конфликты, их невысказанные слова, их ревность, их забота, их безумная, необъяснимая любовь, которая теперь обрела свою истинную, мистическую форму. Они были едины, слитые в этой водной бездне. Воздух в легких Дазая подошел к концу, обжигая легкие. Он почувствовал, как мир вокруг начинает меркнуть, но даже это не могло стереть вкус Чуи с его губ. Чуя, словно чувствуя каждую клеточку его тела, его приближающийся предел, мягко, но настойчиво толкнул его ладонями в грудь, отправляя обратно к свету, к жизни, в которую он, кажется, больше не вписывался без него. Дазай с шумом вынырнул на поверхность, жадно хватая ртом ночной воздух, который теперь казался пресным и пустым после поцелуя Чуи. Он судорожно вцепился в скользкие, замшелые сваи пирса, оглядываясь по сторонам, его глаза лихорадочно искали. Вода вокруг него была абсолютно спокойной, зеркально-гладкой, словно ничего и не было. Ни всплеска, ни мерцающего рыжего хвоста, ни пронзительных, всепоглощающих голубых глаз. Лишь безмолвие. — Чуя! — вспомнив имя из деревенской байки, которая теперь казалась не просто сказкой, а частью его собственной, нереальной реальности, крикнул он в пустоту, взывая к нему всем своим существом. Но ответом ему была лишь тишина леса, кваканье лягушек в камышах и горькая, щемящая пустота в груди. Озеро снова стало просто озером, забрав свою тайну обратно в бездонную темноту. Но для Дазая оно больше никогда не будет просто озером. Теперь оно было живым, дышащим существом, хранителем его самой заветной тайны и самой глубокой, самой невозможной любви. И он знал, что обязательно вернется, чтобы снова утонуть в его объятиях.