Я тебе не плюшевая игрушка

Дазай прильнул к Чуе на мягком, уютном диване, обнимая его со спины так крепко, словно пытался раствориться в нем, стать единым целым. Его дыхание, теплое и медленное, опалило затылок Накахары, когда он мягко уткнулся лицом в рыжие, пахнущие свежестью волосы, вдыхая знакомый, до боли родной аромат шампуня, смешанный с легким, пьянящим шлейфом теплой, чистой кожи Чуи. Чуя, только что из душа, сидел с пушистым полотенцем на еще влажных прядях, а ладони его согревались о теплую, почти обжигающую чашку ароматного чая. Внезапное, неожиданное тепло чужого тела, прижавшегося к его спине, и едва уловимый, но такой родной, узнаваемый запах дазаевского одеколона, заставили его вздрогнуть, а по телу пробежала приятная волна мурашек. — Дазай, — проворчал Чуя, стараясь вложить в голос максимум показного недовольства и привычной сварливости, но прекрасно зная, что это бесполезно. Его сердце уже откликнулось на это прикосновение. — Что ты так прилип ко мне, как банный лист? Тебе делать нечего? — Ну, Чуя, — протянул Дазай в ответ, его голос прозвучал как довольное, хитрое мурлыканье прямо у самого уха, вызывая новую волну мурашек. — Я так ужасно соскучился, просто до невозможности, что готов прилипнуть навсегда, слиться с тобой воедино и никогда больше не отпускать. Ты же знаешь, как я не переношу разлуку с тобой. — Я тебе не плюшевая игрушка, чтобы так издеваться, скумбрия, — буркнул Накахара, но его слова звучали совсем не убедительно, скорее как слабая попытка сопротивления. Напротив, он бессознательно чуть сильнее прижался спиной к широкой, мускулистой груди Дазая, позволяя себе расслабиться под этим приятным, обволакивающим давлением. Усталость последних дней вдруг отступила, сменившись чувством глубокого покоя. Влажная рука медленно поднялась к глазам, и он прикрыл их, пытаясь сполна насладиться моментом, несмотря на свою показную ворчливость, которая была лишь щитом для его нежных чувств. Дазай тихонько, но абсолютно искренне хихикнул, ощущая податливость партнера, которая всегда, словно по волшебству, выдавала истинные чувства Чуи, его скрытую нежность. Он осторожно, почти благоговейно убрал полотенце с рыжих волос, позволяя прядям свободно упасть, обрамляя лицо, словно огненный ореол. Затем его длинные, изящные пальцы нежно прошлись по еще влажным, прохладным локонам, ощущая их мягкость и шелковистость, словно касаясь самого драгоценного сокровища. Склонившись ниже, Дазай нежно поцеловал Чуину макушку, заставляя того вздрогнуть от легкого, но такого значимого прикосновения. Его губы скользнули дальше, к виску, задерживаясь там, словно ища безмолвного ответа, подтверждения взаимности, которого он, впрочем, и так был уверен. Теплое, живое дыхание Дазая разлилось по коже, вызывая легкий трепет, словно порыв теплого ветра. Длинные, чувствительные пальцы спустились с шеи, обхватывая ее, а затем, чуть повернув голову Чуи, он приник к его губам, осторожно, но настойчиво. Поцелуй был мягким, сначала лишь легкое, невесомое прикосновение, но быстро стал настойчивым, требующим ответа, жаждущим большего. Чуя, забыв обо всем на свете, даже о почти полной чашке в руках, выронил ее на ковер. Фарфоровый звон почти утонул в его сознании, заглушенный стуком сердца и нахлынувшей волной ощущений, когда он ответил на поцелуй, полностью отбросив свою показную ворчливость. Он полностью отдался моменту, ощущая, как все раздражение, вся усталость и все тревоги улетучиваются, сменяясь волной тепла, уюта и блаженства. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Дазая, вдыхая его запах, который теперь казался единственным спасением, единственным якорем в бушующем мире. Это был запах дома, безопасности и бесконечной любви. Разорвав поцелуй, Дазай не отстранился полностью, словно боясь разорвать хрупкую, но такую прочную связь между ними. Он обнял Чуя за талию, притягивая еще ближе, так что между их телами не осталось ни единого зазора, и положил свою голову ему на плечо. Оба молчали, наслаждаясь тишиной, которая была наполнена их присутствием, их сокровенными мыслями и невысказанными, но такими явными, осязаемыми чувствами. Сердце Чуи билось ровно и спокойно, и он знал, чувствовал каждой клеточкой своего тела, что именно здесь, в этих крепких и нежных объятиях Дазая, его истинное, единственное место во всем огромном мире.