Последнее желание

The only problem is forgetting                              which side you're on. Мелкая галька рассыпалась под напором ботинок, расходилась в стороны, словно мешая идущему спуститься ниже - прямо к мокрым от плескающихся волн камням. Ваня остановился в пару шагах от неспокойного из за холодного ветра моря. Опустился аккуратно на  поверхность пляжа, не прогретую за день под холодными лучами. Он, кажется, даже не дышал, глядя на закатывающееся за горизонт солнце, которое отбрасывало последний свет, окрашивая водную гладь в ало - желтые тона. Хотя, дышать, конечно, стоило, ведь это наверное последние свободные минуты в его жизни. Ваня не мог сказать, что не доволен. Предоставилась бы возможность, он бы, наверняка, предпочел бы не рождаться вовсе, чтобы брат его стал единственным ребенком в семье. Лишь бы не участвовать в чужих злодеяниях, не пачкать руки, не смотреть больше в застывшие - словно фарфоровые - женские лица.  Злобин ощущал эту грязь повсюду - еще с первого раза. Казалось, руки, лицо, шея и все тело были запачканы в крови - хоть и не трогал он ничего и причастен не был - которую не смыть, даже если долго-долго стоять под душем, мылясь жесткой мочалкой из раза в раз, и каждый - безрезультатно. Словно все грехи его брата навесили и на него тоже, коря за то, что тот молча бездействовал, наблюдая за чужими руками, что лишали жизни. И Ване вскоре стало чудиться, что его грязный секрет виден всем - и Наде, что не видела в нем ничего, кроме очередного следователя, с пока еще не потухшими глазами. И Дине, что наверняка сбегала из дома лишь для того, чтобы не находиться с ним - с монстром - в одной квартире. Видели все - кроме Жени. От этого ведь на душе и было паршиво, так горько, что хотелось вырезать сердце, лишь бы не ощущать тяжесть собственного предательства. Ваня же искренне верил, даже надеялся немного, что Боков его сразу раскусит. Как только те сядут в машину. Как только покажет ему папки с делами. Поймет, застегнет железные наручники на запястьях и отведет под суд. Он был бы даже не против такого исхода - не пришлось бы мучаться, смотреть, участвовать, вновь пачкать уже давно истертые мылом ладони заново.                   So it seems the danger signs                    will never let the feelings die Женя не раскусил. Вместо этого повелся на образ, который Ваня пытался из остатков прежнего «себя» слепить. Слушал его - хоть и Злобин нес всякую ерунду, лишь бы запутать следствие - кивал так внимательно и совершенно был не похож на образ того Московского следователя, что он себе изобразил в сознании, глядя на выцветший экран телевизора. Боков был мягче, хоть и до этой черты его нужно было докопаться сквозь промерзшие слои грубости и колкости. Злобин с самого начала для себя решил, что заниматься этим не станет. Он ли решил? Или вновь Антон подсказал, хоть и не напрямую, но вбивая  в голову Ване, что с Женей связываться - а уж тем более привязываться - не стоит? Сейчас это значения не имело  - ведь Ваня нарушил обещание, не ясно кому данное, и все же привязался.Женя хоть и командовал, но не перебивал, каждую мысль пережевывая в голове, глядя внимательным взглядом прямо в душу. И Злобин не понимал, как можно было не заметить, не найти того, что скрывалось под слоем шерстяного свитера, кожей, мышцами и грудой костей. А может, и не было ничего вовсе?  Может, они с братом слились воедино не в утробе, а уже при жизни так, что он перестал различать где начинаются собственные грехи и заканчиваются чужие. Был слеп и все перенимал  на себя. А Женя это опроверг - так ловко и быстро, что Ваня сам не сразу понял. Разве же можно было так сладостно целовать преступника, хватать за запястья, не давая уйти, гладить по покатым плечам, успокаивая от дрожи? Зажимать в коридорах, ловить чужие вздохи. Направлять руки, что вели пальцем по карте леса. Не бояться касаться. Доверять что то сокровенное - хоть и вскользь, но упоминать о погибшей жене. Раскрывать тайны следствия о Фишере, о которых в телевизоре не расскажут.Он никогда бы не взглянул на того, чьи руки когда то убивали. Женя презирал их всех. А Злобина, кажется, даже любил. Значит, он и злом вселенским не являлся?  Пелена перед глазами сменилась долгожданным, совсем ранее незнакомым чувством - брат его любил, но разве его можно сравнивать с Женей? - о котором писали в книжках. Но пеленой все так и осталось. Ваня стал ошибаться, поддаваться эмоциям, что от чужих глаз не скрылось. Из раза в раз он чувствовал себя провинившимся щенком, но продолжал делать те же самые ошибки. Верить. Он был готов сдаться прямо на месте, лежа в очередной раз на мятых простынях в отеле - лишь бы больше не врать. Показать, что он тоже доверяет, тоже любит, на этот раз по настоящему, не для штампа в паспорте и образа «порядочного семьянина» На этом и попался.          Too happy with ourselves to notice                     when the change had come У Жени этой пелены перед глазами не оказалось. Целуя его, перебирая пальцами чужие волос, он все еще продолжал доверять сухим фактам, которые с каждым разом, с каждым новым выездом на очередное дело, с каждой новой подсказке указывали на Ивана Злобина. А он подставлялся сам - собственными пальцами рвал грудину, оголяя душу, бьющееся все еще сердце, которое должно было прогнить изнутри, ведь то, что тот держал в секрете, отравляло неминуемо, хоть и медленно. Тогда прошлось действовать быстро - он все еще ощущал неаккуратную, саднящую на шее рану от ножа, что резнул не так глубоко, чтобы заставить замолчать. Отсутствие голоса послужило лишь краткой отсрочкой перед неизбежным - перед собственным отражением на стене, транслирующимся прожектором, перед сбивчивыми, хриплыми попытками объяснить, что он не виноват. Перед сообщением от отправителя «Иван Злобин». Женя не поверил, хоть и он впервые сказал правду. Убивал действительно не он - а вот соучастником был. Таким же мерзким, отвратительным человеком, как и его брат, что сейчас представлял собой лишь бездыханное тело, лежащее в лужой собственной крови. Но, может, не до конца он видел в нем преступника, подобно Фишеру, раз Женя решил сжалиться - не дать ему умереть рядом с любимыми, хоть и совершенно ненавистным ему человеком.  Ваня выбрал закончить свой путь, глядя на закат. Последнее желание - как последний ужин у заключенного под стражу, которого ждет неминуемая смерть.Предпочел бы, конечно, чтобы Женя пристрелил его прямо там, в след за настоящим убийцей, и Злобин был не прочь сделать свой последний вздох, наблюдая за чужими глазами, в которых читалось лишь одно слово. Предатель. А предателям положена смерть. Не такая красивая. Ване следовало бы сдохнуть где то в переулке около мусорных баков или вовсе повеситься в собственно доме - самый лучший для него исход - а не созерцать  закат, чувствуя едва уловимый и такой знакомый запах дыма, тянущийся откуда то сзади.                     But sanctity wasn't in doubt —Долго еще? — Ваня улавливает чужую дрожь в голосе, что так старательно пытаются скрыть. Он вновь запирается, уходит в себя, и Злобин прекрасно понимает, что виноват в этом сам. Сначала заставил оголить израненную душу, а после предал, плюнул туда, добив окончательно. Он понимал, что после него Женя вновь уйдет в себя, и больше никогда не раскроется кому то другому, как раскрылся ему - хоть сто таких, как Злобин встретит. И ведь они не обманут, не будут пускать пыль в глаза, покрывая маньяка, но доверять им все равно не сможет. Он не отвечает - оборачивается, сквозь мутную влагу в глазах различая чужой силуэт. Женя обводит взглядом чужое - по другому назвать его не может - лицо, дрогнувшие губы, полуприкрытые глаза. Делает последнюю затяжку, жмурится, ведь боится - сильнее смерти, сильнее убийств, сильнее всего на свете. И стреляет.