Bird

На пилоне он взлетает так, будто за спиной у него вырастают крылья. Сильные загорелые руки крепко сжимают гладкий шест, напрягаются, но все равно кажется, будто для него не составляет труда забраться до самого потолка. Плавно изгибает спину, полные губы складываются в улыбку, и я подношу к губам граненый стакан с виски. Они все на него смотрят, жаждут его. Его тела, красоты, грации, того, что он выдает на сцене. А он отдастся — тому, кто больше заплатит. Потому что иначе не умеет. Но только мне позволено знать, какие эти пальцы на самом деле нежные и сколько боли он прячет в зеленых глубинах радужек. Мне позволено знать, но не приближаться. Нет, он не подпускает меня и на метр, вечно сбегая и шипя, как дикий зверь. Приручить невозможно, отказаться тоже. Поэтому это я приползаю к нему зализывать ему же раны. Он не любит секс. Не любит прикосновения. Да я почти ничего о нем не знаю, сколько бы не пытался искать информацию. Оказался на улице в шестнадцать, год отработал на складе, а потом… Потом случился переломный момент, и вот он. Кружится на шесте и раздвигает красивые ноги. Я ненавижу это, но моя ревность душит его сильнее, чем жизненные обстоятельства. Он ненавидит контроль, предпочитая этому такую грязную жизнь. Да, я мог бы запереть его у себя в доме за городом, но тогда он был бы несчастен еще больше, чем сейчас. А я все готов отдать за улыбку с ямочками, за растрепанные после сна черные волосы, за то, как он сплетал наши мизинцы и целовал в висок, думая, что я сплю. Сколько в нем было нежности, столько было и невыносимой тоски. Он бросался в омут саморазрушения с пугающей настойчивостью — не сосчитать, сколько раз я или мои люди забирали его из притонов и заставляли выблевывать убойную смесь химии, что он успел проглотить. Только один раз я решил показать ему, что у поступков есть последствия. Ушел. Синяки с его шеи после попытки залезть в петлю не сходили еще очень долго, а в моих волосах знатно прибавилось седины. После этого случая он немного присмирел, почти перестал кидаться на любого богатого борова, что положил на него свой жадный глаз. Стал более ласковым, тихим, внимательным. Бывало, когда соглашался переночевать у меня, просто приходил в кабинет, садился на пол и клал лохматую голову на мои колени. Засыпал, а я прочесывал густые черные пряди, думая, что же делать. То, что между нами было, напоминало хождение по тонкому льду, и при неверном шаге в ледяную воду падали мы оба. И уйти окончательно я не мог, потому что знал другую сторону этого мальчика. Ту, что отчаянно тянулась ко мне, к теплу, к привязанности. Он был до одури падким до заботы, неуклюже пытался дарить ее в ответ. Притащить плед, когда и так жарко, сделать чай, сидеть рядом, когда плохо во время болезни, не отступая ни на шаг. Часто я задавался вопросом — откуда он такой? Такой… Хрупкий и стойкий, одновременно сильный и слабый. Упрямый и податливый. Необходимый мне, как воздух. Как-то раз он позвонил мне посреди ночи, пустым голосом попросил забрать откуда-то с окраины. Сорвавшись с места, я обнаружил его в какой-то бане, голым, не способным даже подняться на ноги. И, увидев воспаленные зеленые глаза, я в очередной раз убедился, что если оставлю его — сгорю сам. Потому что без него не шло ничего. Я был непростым человеком, даже наоборот. Излишне контролирующий, жесткий, властный — мои немногочисленные партнеры или уходили сами, не выдержав, или мне становилось скучно с ними. А тут… Он. Как раз закончил номер. Зал взорвался аплодисментами, похотливые свиньи внизу уже начали облизываться. Но сегодня им не перепадет ничего, у нас, вроде как, поход в кино. Он ведь там ни разу не был за свои двадцать лет. Блестящая грудная клетка тяжело вздымается и опадает, и я невольно улыбаюсь. Ищет ведь меня глазами наверху, я вижу. Встречаемся взглядами, и по телу прокатывается волна нежности. Когда я и купил этот клуб год назад, я и подумать не мог, что все обернется так. Ведь я вовсе хотел уволить его к чертям за наглость и дерзость, а потом увидел, как он танцует. И упал. Легко, грациозно, красиво, отдавая всего себя и всю свою энергию в это. В этом даже не было пошлости — только какой-то надломленный трагизм сломанного человека. Сцена была единственным местом, где он обнажался не только физически, но и морально. Может быть моя черная душа притянулась к его, а не наоборот? Сидя в кинотеатре, он уплетает попкорн, не отрывая взгляда от экрана. Мы пошли на ночной сеанс — показывали какой-то второсортный ужастик. Мне было неинтересно смотреть туда, я не мог оторвать взгляда от красивого профиля. Хотелось спрятать его, моего мальчика, от всего мира. Чтобы никто больше не смог прикоснуться к нему. Но я и так был подпущен удивительно близко. Он позволял мне спать с ним в одной постели, обнимая и прижимаясь подбородком к макушке. Разве это мало? Мой красивый, мой невероятный, мой, мой, мой. Он давно уже не брал клиентов, не говоря мне, почему. Конечно, мы практически живем вместе, ему не за чем теперь переживать что съесть и как заплатить за счета. Я не позволяю. Чуть позже, дома, касаюсь губами гладкой кожи на лопатке, зарываюсь носом в пахнущие шампунем волосы. Он не курит — я попросил и он бросил. Из таких мелочей и складывалась наша жизнь. И каждый день мы заходили чуть-чуть дальше. Смотрит на меня внимательно, сидя на кровати. В его глазах немой вопрос, в моих такой же немой ответ. Куда я без него? Куда он без меня? Куда мы друг без друга? Уже срослись, как единое целое. Он уже почти не берет клиентов и все меньше выходит на сцену, я стараюсь в ответ сделать так, чтобы у него впервые в жизни появился дом. Чтобы знал — я жду, ждал и всегда буду ждать. – Том, – Зовет он. – Гарри, – Отвечаю я. Как кот бодает мое плечо лбом и расслабленно выдыхает, закрывая глаза. В спальне полумрак, а я… Я впервые чувствую, что скоро рассвет.