●●●
19 мая 2026 г., 13:00
Примечания:
Пб всегда включена, приятного прочтения!
Май в Орегоне — это всегда дурацкая смесь. С одной стороны — уже почти лето, солнце жарит сквозь окна, ветер пахнет скошенной травой и сиренью со школьного двора, и каждую перемену хочется не сидеть в классе, а лечь прямо на газон и закрыть глаза. С другой — до экзаменов меньше трёх недель, и воздух в коридорах пропитан не только пыльцой, но и паникой. Выпускной класс носится с учебниками как белки, учителя заваливают тестами, и даже у тех, кто давно получил стипендию, дёргается глаз при слове «итоговое».
Йеджи чувствовала всё это одновременно — и усталость от духоты, и напряжение от дедлайнов, и странную, горьковатую печаль, что школа скоро закончится. Она сидела на перевёрнутом деревянном ящике в подсобке при спортзале и в тысячный раз спрашивала себя, как вообще согласилась на это.
Перед ней громоздились коробки. Десятки коробок. Родительский комитет ещё в апреле объявил благотворительную распродажу — «Yard Sale», — чтобы собрать денег на новый спортивный инвентарь и что-то там ещё для библиотеки. И, разумеется, школьный совет должен был всё организовать. А президент школьного совета — Хван Йеджи — разумеется, отвечала за всё лично.
Она поправила очки на переносице — привычный жест, который появлялся всегда, когда она уставала или нервничала. Сейчас, кажется, и то и другое одновременно.
Вообще-то она планировала разобрать всё это за неделю. Но сначала навалились пробные тесты, потом миссис Чен попросила её проверить эссе у младшего класса, потом нужно было подготовить речь для выпускного вечера, а потом… Да что уж там. Она просто не умела говорить «нет». И теперь, в пятницу вечером, когда вся школа уже опустела и только где-то вдалеке слышался гул пылесоса от уборщиков, Йеджи сидела в пыльной подсобке и составляла опись.
Она занесла в таблицу очередную коробку — «Книги, б/у, разное».
Солнце било сквозь высокое окно под потолком — длинные косые лучи, в которых плавали пылинки. Пахло старой бумагой, картоном и немного плесенью от спортивных матов, сваленных в углу. В подсобке было душно, несмотря на открытую дверь в коридор, и Хван чувствовала, как рубашка неприятно липнет к спине.
Она отложила планшет с таблицей и стянула галстук — правило, которое она сегодня решилась нарушить. Скомкала его и сунула в сумку. Посмотрела на гору коробок и тихо вздохнула.
Ей так хотелось домой. Забраться в кровать, уткнуться в телефон, полистать ленту, может, написать кому-нибудь. Но она знала, что если уйдёт сейчас, то завтра придётся возвращаться, и времени будет ещё меньше. А миссис Грин, координатор распродажи, ждала от неё полный список к понедельнику.
Йеджи потёрла лоб. В висках начинало пульсировать — предвестник мигрени, которая мучила её последние пару недель. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: «Да кому вообще нужна эта распродажа?» Но она тут же придавила эту мысль обратно. Кто-то должен был ею заняться. И этот кто-то — всегда она.
В коридоре послышались шаги. Не торопливые, как у учителей, и не шаркающие, как у уборщиков. Ленивые, тяжёлые — неохотные.
Йеджи нахмурилась.
Шаги приближались, и вместе с ними — слабый запах сигаретного дыма и чего-то сладкого, жвачки или леденцов. Девушка напряглась. Она ещё не видела вошедшего, но уже знала — с этим запахом в её личное пространство входило что-то, что обязательно нарушит её хрупкий, вымученный порядок.
На пороге возникла фигура.
— О, — произнёс голос, растягивая гласную. — А я-то думаю, кто тут шуршит. Хван.
Йеджи подняла глаза. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стояла Шин Рюджин, растягивая губы в раздражающе широкой улыбке.
Тёмные волосы торчали в разные стороны, будто их только что взъерошили подушкой — или пальцами после долгого сна прямо на парте. Форменная рубашка была помята настолько, словно её достали со дна сумки, не удосужившись встряхнуть. Галстук болтался свободно, узел сбит куда-то вбок, верхняя пуговица расстёгнута. На левом рукаве, чуть выше локтя, виднелось чернильное пятно — кажется, от ручки, что протекла ещё на прошлой неделе и которую Рюджин так и не удосужилась выбросить.
Вид у неё был сонный и недовольный. Карие глаза щурились, будто сам факт существования этой подсобки, коробок и Йеджи в придачу вызывал у неё глубочайшее разочарование в мироустройстве.
— Чего уставилась? — с ленивой усмешкой бросила Рюджин, отлепляясь от косяка и заходя внутрь. Двигалась она вальяжно, чуть расхлябанно, но с какой-то странной, кошачьей грацией. Оглядела завалы коробок, хмыкнула. — Однако. И ты тут одна всё это разгребаешь?
Йеджи выпрямилась на своём ящике. В висках кольнуло сильнее.
— Не твоё дело, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень.
Рюджин даже не посмотрела в её сторону. Она подошла к ближайшей коробке, сунула руку внутрь, вытащила какую-то потрёпанную книгу в мягкой обложке, повертела в пальцах и бросила обратно. Ну и скукотень же!
— Так-то да, — ответила она, наконец переводя взгляд на Йеджи. — Но раз уж мы тут вдвоём, можем хотя бы поболтать. Или ты только с учителями разговариваешь, а, пай-девочка?
— Я разговариваю с людьми, которые мне интересны, — отрезала Йеджи и тут же пожалела. Фраза вышла грубее, чем хотелось.
Шин на мгновение замерла. Потом медленно, очень медленно повернула голову. На губах заиграла улыбка — не добрая, но и не злая. Скорее, заинтересованная.
— Ого, — протянула она. — У нашей мисс Идеальность прорезаются зубки? А я думала, ты только улыбаться и кивать умеешь, умничка.
Йеджи стиснула челюсти. Рюджин всегда действовала на неё странно — будто залезала под кожу, даже не стараясь. Они учились вместе с девятого класса, и всё это время между ними сохранялся негласный нейтралитет, который каждую пару месяцев нарушался такими вот стычками. Ничего серьёзного, просто обмен колкостями. Но после каждой такой встречи у Хван оставалось неприятное ощущение, будто её вытряхнули из собственной оболочки, а обратно она залезла кое-как, наспех.
— Зачем ты вообще здесь? — спросила Йеджи, возвращаясь к таблице. Сделала вид, что записывает что-то важное. — Если ты не заметила, у меня работа.
Рюджин вздохнула так тяжко, словно ей предложили разгрузить вагон кирпичей. Хотя, доля правды в этом была.
— Отработка, — сказала она, плюхаясь на соседний ящик. Тот жалобно скрипнул. — Мистер Донован сказал, что если я ещё раз засну у него на уроке, он отправит меня к директору. Я заснула. Он отправил. А директор, — она картинно развела руками, — великодушно разрешил мне искупить грехи помощью школьному совету. Вот я и здесь. Искупаю.
— Ты могла хотя бы вид сделать, что тебе не всё равно, — заметила Йеджи, не поднимая глаз.
— Зачем? Тебе станет легче, если я буду притворяться?
Йеджи открыла рот, чтобы ответить — и не нашлась. Рюджин, заметив её замешательство, усмехнулась и откинулась спиной к стене. Скрестила руки на груди, прикрыла глаза, — всем видом показала, что не намерена ничего делать и ничем помогать.
— Ты продолжай, продолжай. Не буду мешать. Просто посижу тут, пока время не выйдет. Или пока ты не свихнёшься от скуки. Судя по этим коробкам — ставлю на второе. — брюнетка лениво ведёт плечами, пряча то ли наигранный, то ли нет зевок в изгиб локтя.
Йеджи глубоко вдохнула. Досчитала до трёх. Потом до пяти. Не помогло. До десяти?
Так и до триллиона дойти можно, пытаясь успокоиться после выходок чёртовой Шин Рюджин.
— Ты могла бы хотя бы помочь, — сказала она сквозь зубы. — Раз уж всё равно сидишь.
Рюджин приоткрыла один глаз и скривила губы.
— Могла бы, — согласилась она. — Но ты не просила.
— Я сейчас прошу.
— Нет, — Рюджин открыла второй глаз и посмотрела прямо на неё. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, но лишь на секунду. — Ты не просишь. Ты приказываешь. Это разные вещи, Хван. Попробуй ещё раз.
Йеджи сжала ручку так, что костяшки побелели. Ей хотелось швырнуть эту ручку в ухмыляющееся лицо напротив. Или встать и уйти. Или закричать. Какого чёрта эта метр с кепкой, появляющийся на занятиях раз в месяц, а ещё и не спящий на них — раз в семестр, поучает её, а?!
Но вместо этого она закрыла глаза. Выдохнула. И тихо, почти шёпотом, произнесла:
— Пожалуйста. Помоги мне разобрать коробки.
Повисла пауза. Длинная. Старшая уже решила, что Рюджин просто проигнорирует её — или того хуже, рассмеётся. Но когда она открыла глаза, та уже поднималась с ящика, отряхивая с брюк прилипшую пыль.
— Ладно, — неторопливо сказала Шин, потягиваясь. — Уговорила. Но только потому, что ты сказала «пожалуйста». И потому, что мне скучно.
Она подошла к ближайшей коробке, присела на корточки и начала лениво перебирать содержимое. Йеджи смотрела на неё несколько секунд, не в силах поверить, что это сработало. В части та коробка уже была разобрана, Хван заглянула внутрь и. кинув туда пару своих мелочей, отвлеклась на рыбок покрупнее, но об этом факте предупреждать не стала. Особенно учитывая, что её ключи и пенал быстро вынули оттуда, отложив на покрывшееся метровым слоем пыли кресло.
— Что? — Рюджин обернулась через плечо. — Ты просила помочь — я помогаю. Или теперь тебе не нравится, как я это делаю?
— Нет, — быстро сказала Йеджи, возвращаясь к таблице, дабы не смущать ни только взявшуюся за помощь брюнетку, ни себя саму. — Всё нормально. Просто… Спасибо.
— О, — протянула Рюджин с явным удовольствием. — Она ещё и благодарная. Сегодня просто день открытий.
Несколько минут они работали в тишине. Точнее, Йеджи работала — раскладывала вещи по категориям, записывала, помечала ценники, — а Рюджин скорее создавала видимость деятельности. Она перебирала содержимое коробки с ленивым любопытством, иногда доставая то одну, то другую вещь, разглядывая её и комментируя.
— Господи, это что, ваза в виде рыбы? Кому такое вообще дарить?
— Это хэнд-мэйд, — сухо отозвалась Йеджи. — Кто-то сделал своими руками.
— Кто-то сделал своими руками уродливую рыбу, — поправила Рюджин и аккуратно поставила вазу обратно, словно та могла её укусить. — Ладно, молчу. Благотворительность, всё такое.
Она передвинула коробку к стеллажу, на который лениво опёрлась, и на несколько минут воцарилась относительная тишина. Йеджи даже начала думать, что, возможно, этот вечер пройдёт не так уж плохо. Что она успеет сделать опись, сдать всё миссис Грин и забыть об этой распродаже до понедельника. И о Рюджин — тоже.
А потом тишина оборвалась.
— Ого, — протянула Рюджин.
Это было другое «ого». Не такое, как пару минут назад, когда она комментировала вазу. В этом «ого» было искреннее удивление. И интерес. Глубокий, острый интерес, от которого у Йеджи почему-то похолодело в груди. Интуиция подсказывала ей, что всё же надо было попытаться направить Шин к другой коробке, да только — почему?
Она подняла глаза.
Рюджин теперь сидела на корточках, держа в руках старый, но всё ещё крепкий блокнот в тёмно-синей обложке, что по краям слегка потёрлась, но в остальном он выглядел так, будто его бережно хранили. Страницы, когда Рюджин открыла его, чуть пожелтели по краям, но не были мятыми или порванными.
Йеджи узнала его мгновенно.
Сердце споткнулось. Пропустило удар. И рухнуло куда-то в желудок.
— Тут чей-то дневник, кажется, — сказала Рюджин, переворачивая страницу. Глаза её скользили по строчкам, и Йеджи видела, как они расширяются. Как губы Рюджин сначала сжимаются, а потом приоткрываются в изумлении. — Ничего себе…
— Положи, — голос Йеджи сорвался на полуслове. Она попыталась встать с ящика, но ноги будто приросли к полу.
Рюджин не слушала. Она читала.
— «Прихватить за запястья, отвезти их за спину…», — процитировала она вслух, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — «Не грубо, но крепко. Так, чтобы не вырваться. Чтобы пришлось просто принять то, что будет дальше, чтобы просто кто-то контролировал…». — Рюджин подняла бровь. — Однако. Это у нас кто-то пишет любовные романы?
— Дай сюда, — Йеджи наконец очнулась. Бросилась вперёд, но Рюджин легко, почти лениво, отклонилась в сторону.
— Погоди, тут дальше интереснее, — сказала она и перевернула ещё страницу. Глаза её забегали по строчкам. — О-о. «Чтобы ладони скользнули выше, под юбку, прямо там, пока никто не видит… Чтобы шептали на ухо всякие грязные вещи, чтобы без возможности, потому что слишком… слишком…» — она замерла и посмотрела на Йеджи. — Чего слишком то, а?
Мир сузился до размеров этой подсобки. До этой пыльной, душной коробки с хламом, до чужого голоса, зачитывающего её собственные слова. Йеджи чувствовала, как краска заливает лицо — не просто розовеет, а вспыхивает жаром, от корней волос до самой шеи.
— Это не твоё дело, — выдохнула она, делая ещё один шаг, в попытке ухватиться за свой драгоценный секрет.
Рюджин наконец подняла на неё взгляд. И замерла.
Что-то в лице Хван заставило её замереть. Ухмылка сползла с губ. Она перевела взгляд на блокнот, потом снова на Йеджи. Открыла рот, закрыла. Нахмурилась. И медленно, очень медленно, пролистала страницы до самого начала, где обычно пишут имя владельца.
Там, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было выведено:
«Й.Х.»
Шин подняла глаза. В них было всё сразу — удивление, осознание, недоверие. И что-то ещё, что Йеджи не смогла разобрать, да и не сильно в этот момент хотела, её мысли были о другом.
О позорном побеге после того, как её поймали с поличным.
— Не ожидала от тебя такого, Хван, — тихо и словно надломлено произнесла Рюджин. И в голосе её не было ни издёвки, ни насмешки. Только искреннее, ошеломлённое изумление.
Йеджи бросилась вперёд.
Это было не обдуманное действие — ноги сработали быстрее мозга. Она метнулась к Рюджин, вытянув руку, пальцы сомкнулись на краю блокнота — старая кожаная обложка была тёплой и чуть шершавой на ощупь, — но Рюджин успела раньше. Легко, почти не напрягаясь, она отвела руку в сторону, — дальше, чем старшая могла дотянуться.
— Отдай! — голос Йеджи сорвался, прозвучал выше и тоньше, чем ей хотелось бы. Хван чувствовала, как кровь пульсирует в висках, как дрожат пальцы, как воздух в лёгких стал горячим и густым, словно его можно было резать ножом.
— Погоди, — Рюджин выставила свободную руку, мягко, но уверенно удерживая девушку на расстоянии. Её ладонь легла на плечо — тёплая, тяжёлая, спокойная. — Тише. Успокойся.
— Не говори мне успокоиться! — Йеджи дёрнула плечом, но чужая рука не сдвинулась. — Ты не имеешь права! Это моё!
— Я знаю, — Шин говорила тихо, почти мирно. Голос у неё был ниже, чем обычно, без привычной ленивой растянутости, и от этого слова звучали весомее. — Я уже поняла. Поэтому и говорю — успокойся.
Йеджи замерла.
Грудь вздымалась от частого дыхания, очки сползли на кончик носа, влажные от пота стёкла ловили блики закатного солнца, дробили свет на мелкие радужные осколки. Прядь светлых волос выбилась из-за уха и прилипла к щеке — Йеджи чувствовала её кожей, мокрую и холодную одновременно. Она чувствовала, как дрожат колени. Как горит лицо — не просто румянцем, а пожаром, который, кажется, было видно в темноте. Как сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать и мешая думать.
Это был конец. Вот так — глупо, нелепо, из-за собственной беспечности. Она забыла этот блокнот в коробке с книгами вместе с чёртовым пеналом и ключами. Забыла, потому что спешила закончить со всем поскорее, потому что вывалила содержимое карманов в ту злосчастную коробку, бросив туда свою единственную, самую стыдную тайну.
И теперь эта тайна была в руках Рюджин.
— Послушай, — голос Хван дрогнул, сорвался на полуслове. Она сцепила пальцы в замок, чтобы унять тремор, но легче не стало. — Пожалуйста. Просто отдай. Ты не понимаешь, что будет, если кто-то…
— А кто сказал, что я кому-то покажу?
Девушка удивлённо моргнула.
Рюджин приблизила руку с блокнотом — медленно, без резких движений, — но не отдала. Вместо этого она закрыла его аккуратно, почти бережно, проведя большим пальцем по потёртому корешку. Рюджин посмотрела на Йеджи, без ухмылки, без превосходства, — тёмные глаза, в которых больше не было ни сонливости, ни ленивого равнодушия, а было что-то другое, глубокое и пока нечитаемое.
— Сядь, — спокойно сказала она. Мягко, как предлагают стул тому, кто едва стоит на ногах. — Давай поговорим.
— Я не хочу говорить, — Йеджи сглотнула. Ком в горле никуда не делся. — Я хочу, чтобы ты отдала мне блокнот и забыла, что видела его.
— Не могу, — Рюджин пожала плечами, но жест вышел не развязным, а каким-то обезоруживающе простым. — Уже увидела. Такое не забывается, Хван. — Она помолчала, покрутила блокнот в пальцах — всё ещё не открывая, просто держа, словно хрупкую вещь. — Да и зачем забывать? Там красиво написано.
Старшая зажмурилась. Веки сжались до белых пятен перед глазами. Ей хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь дощатый пол подсобки, раствориться в пыльном воздухе, стать невидимкой, чем угодно — лишь бы не стоять здесь, перед этой невозмутимой хулиганкой с растрёпанными волосами и пятном от ручки на рукаве, которая только что прочитала вслух её самые потаённые фантазии и назвала их красивыми.
— Ты собираешься меня шантажировать? — спросила она робко, не открывая глаз. Голос прозвучал глухо, боязливо.
В тишине было слышно, как где-то вдалеке гудит пылесос уборщиков. Как ветер шуршит ветками за окном. Как Рюджин тихо хмыкнула — не зло, а скорее удивлённо.
— И что бы я потребовала? Чтобы ты делала за меня домашку? — в голосе мелькнула тень прежней усмешки, но быстро исчезла. — У меня нет фантазии на такое, Хван. Я не шантажист. Не интересно.
— Тогда что?
Рюджин сделала шаг. Потом ещё один, — половицы скрипнули под её весом. Йеджи открыла глаза и увидела, что та стоит совсем близко — ближе, чем обычно подходят люди, с которыми у тебя «просто нейтралитет». Ближе, чем подходят одноклассники. Ближе, чем кто-либо за последние несколько лет. Она могла разглядеть крошечные ямочки на щеках, что раньше не замечала. Могла увидеть, как бьётся жилка у неё на шее — часто, но ровно, совсем не так, как у самой Йеджи.
— Сделка, — ровно сказала Шин.
— Какая ещё сделка?
Рюджин сунула руку в карман помятых брюк — движение вышло до странного нервным, пальцы на секунду застряли в подкладке, будто она не до конца была уверена в том, что делает, — и вытащила сложенный вчетверо листок. Развернула его, и бумага захрустела, сухая и потрёпанная на сгибах, сложенная и разложенная, кажется, уже десятки раз.
— Это моя последняя попытка по английскому, — сказала она, и Йеджи увидела таблицу с критериями оценки эссе, а внизу — жирная красная надпись, обведённая для верности дважды: «Не аттестована. Требуется итоговая работа». — Мистер Коллинз сказал, что, если я не сдам эссе до конца месяца, могу забыть про аттестат. А без аттестата меня не возьмут даже в автомастерскую при заправке, не говоря уже про нормальную работу.
Она замолчала. Провела языком по губам — кажется, впервые за всё время их знакомства Йеджи видела, как Рюджин нервничает. Та переступила с ноги на ногу, смяла край листка пальцами, и бумага жалобно хрустнула.
— Ты лучшая по английскому, — продолжила она, и голос её звучал тише обычного, ниже, уязвимее. — Все это знают. Твои эссе зачитывают вслух на родительских собраниях. Я… — она запнулась, поджала губы, отчего на щеках вновь проступили лёгкие ямочки. — У меня не получается. Я могу рассказать, что думаю, но когда сажусь писать, всё выходит криво.— она замолчала, уставившись куда-то в плечо Йеджи. — Мне нужна помощь.
— Ты хочешь, чтобы я написала эссе за тебя? — Йеджи нахмурилась, поправила очки — привычный жест, за который можно было спрятаться.
— Нет, — Рюджин покачала головой, и тёмные пряди качнулись, мазнули по плечам. — Я не прошу писать за меня. Я прошу помочь. Объяснить, как это делается. Структура, аргументы, все эти ваши штуки. — Она взмахнула рукой, и жест вышел смущённым, почти детским. — Я сама напишу. Просто… мне нужен кто-то, кто покажет, как.
Она говорила серьёзно. Без привычной растянутости гласных, без дурацких ухмылок, безоружно.
— А если я откажусь? — тихо спросила она, словно прощупывая почвы между ними.
— Тогда я отдам тебе блокнот, — Рюджин пожала плечами. Медленно, устало. — И ничего никому не скажу. Клянусь. Чем хочешь поклянусь — мамой, богом, своим пикапом. Я не собираюсь тебя принуждать. Просто… — она выдохнула, и выдох получился длинным, чуть дрожащим, — Я подумала, что это честный обмен. Ты помогаешь мне с эссе, я храню твой секрет. Всё по-честному. Никто никому ничего не должен сверх этого.
Йеджи смотрела на неё. В пыльном воздухе подсобки всё ещё плавали золотые пылинки — они кружились в лучах закатного солнца, словно снег в стеклянном шаре. Одна из них опустилась на плечо Рюджин.
Это был странный момент — вязкий, долгий, наполненный тишиной и пылью, и запахом старых книг.
Старшая ожидала насмешек. Ожидала угроз, требований, грязного шантажа. Она была готова к унижению — морально собралась, выстроила внутреннюю стену, за которой можно было бы спрятаться и переждать бурю. А вместо этого получила предложение, от которого невозможно было отказаться — потому, что это действительно было честно.
— Хорошо, — выдохнула Йеджи. Слово вылетело само, раньше, чем она успела его обдумать. — Я помогу тебе с эссе.
Рюджин моргнула. Один раз. Потом ещё раз. Будто до последнего не верила, что согласятся. Её пальцы, сжимавшие листок, чуть разжались.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Йеджи заставила себя отпустить край стола. Протянула руку — ладонь всё ещё дрожала, но она надеялась, что Рюджин не заметит. — Но блокнот ты отдашь сейчас.
Рюджин посмотрела на протянутую ладонь — узкую, бледную, с аккуратными ногтями и крошечным чернильным пятнышком. Потом перевела взгляд на блокнот, который всё ещё держала в другой руке. На секунду её лицо стало задумчивым — брови сошлись к переносице, губы чуть сжались, будто она прикидывала в уме что-то важное.
— Знаешь, — медленно произнесла она, и в голосе снова зазвучала та самая, опасная нотка — низкая, тягучая, как мёд, — я тут подумала…
— О чём?
Рюджин шагнула ещё ближе. Теперь их разделяло едва ли полфута. Йеджи инстинктивно отступила на полшага, но за спиной оказался стол — край врезался в поясницу. Отступать было некуда. Воздух между ними стал плотным и тёплым. Йеджи чувствовала, как жар от тела Рюджин достигает её кожи, хотя они даже не соприкасались.
Шин протянула ей блокнот. Девушка схватила его, прижала к груди обеими руками, словно спасательный круг. Старая кожаная обложка была тёплой — нагрелась от чужих пальцев, — и от этого простого факта у Йеджи перехватило дыхание.
А потом брюнетка сказала — тихо, почти интимно, глядя ей прямо в глаза:
— Я помогу тебе выполнить что-нибудь из этого.
Йеджи замерла. Пальцы, сжимавшие блокнот, онемели.
— Что?
— Ты ведь никогда ничего такого не делала, — Рюджин кивнула на блокнот, прижатый к груди Йеджи. В её взгляде было что-то новое — не насмешка, не жалость, не любопытство праздного зеваки. Скорее, узнавание. Будто она смотрела на Йеджи и видела там что-то знакомое. — Я видела твой список. Некоторые пункты очень даже… конкретные. — Она выделила последнее слово, и уголки её губ дрогнули — не в ухмылке, а в чём-то более мягком. — Но ты же наверняка только пишешь о них. А не делаешь.
— Это не твоё…
— Я знаю, — перебила Рюджин, но перебила мягко, почти извиняясь. — Я знаю, что не моё. Но я предлагаю. Когда закончим с эссе — я могу помочь. С чем-нибудь одним. В качестве… — она задумалась, подбирая слово, и её глаза на секунду ушли вверх, к потолку, где всё кружились пылинки, — бонуса. Дополнительного условия. Награды за хорошо выполненную работу.
Йеджи чувствовала, как щёки снова заливает жаром — на этот раз медленно. Краска ползла от шеи вверх, затапливала скулы, добиралась до висков, и она знала, что Рюджин это видит. Не могла не видеть. Это было уже слишком. Сначала — кража её тайны. Потом — сделка. А теперь — это? Прямое, в лоб, предложение, от которого мысли разбегались как тараканы при включённом свете, а где-то внизу живота зарождалось странное, пугающее, запретное тепло.
— Зачем тебе это? — спросила она, и голос прозвучал глухо, севшим шёпотом, который она сама едва узнала.
Рюджин наклонила голову к плечу. Солнечный луч скользнул по её лицу, высветил тёмные глаза, сделав их на мгновение почти золотыми.
— Потому что ты интересная, Хван, — сказала она наконец. Голос прозвучал просто, без притворства, искренне. — Гораздо интереснее, чем притворяешься. А я люблю интересное.
Она развернулась и пошла к двери, засунув руки в карманы. Движения снова стали ленивыми, расхлябанными — привычная маска вернулась на место,
У самого выхода Рюджин оглянулась через плечо. Закатный свет обрисовал её силуэт — растрёпанные волосы, помятую рубашку, расслабленный изгиб позвоночника. Уголок её губ дрогнул в лёгкой усмешке.
— Завтра после уроков. Библиотека. — Она подмигнула — быстро, почти незаметно, но Йеджи заметила. — Не опаздывай, мисс Идеальность. У нас экзамен на носу.
И ушла. Шаги стихли в коридоре — не торопливые, не ленивые. Оставляющие после себя только слабый запах леденцов и сигаретного дыма, который ещё несколько секунд висел в воздухе, смешиваясь с пылью и закатным солнцем.
Йеджи стояла, прижимая блокнот к груди, и чувствовала, как сердце колотится — быстро, испуганно, но почему-то уже не только от страха. Где-то глубоко, под слоями паники и стыда, шевелилось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, чему она пока не могла подобрать название, но что отзывалось на каждое слово Рюджин, на каждое её движение, на этот странный, неожиданный взгляд перед уходом.
Она медленно опустилась на ящик. Доски скрипнули под ней. Хван открыла блокнот. Провела пальцами по строчкам — своим собственным, таким личным, таким стыдным. Чернила чуть поблёкли от времени, но всё ещё хранили её торопливый, летящий почерк, совсем не похожий на тот, каким она писала в школе.
Она сняла очки и потёрла переносицу. Кончики пальцев дрожали. В висках всё ещё пульсировало, но теперь к усталости примешивалось странное, почти эйфорическое облегчение.
«Что я наделала?» — подумала она.
Мысль повисла в воздухе, и ответа на неё не было. Вместо него только воспоминание о тёмных глазах, которые смотрели на неё без насмешки. О голосе, который сказал «там красиво написано». О пальцах, которые держали блокнот бережно, словно хрупкую вещь.
Где-то в глубине души она уже знала: обратной дороги нет. И, возможно — только возможно, — она не хотела назад.
***
Библиотека после уроков пахла пылью, старыми книгами и воском для дерева — густой запах, что въелся в стены ещё в прошлом веке и с тех пор не выветривался. Высокие окна выходили на восточную сторону, и к вечеру солнце уже не било в стёкла напрямую, а лишь мягко золотило ряды стеллажей. Где-то на втором ярусе монотонно гудел кондиционер, и звук скорее убаюкивал, чем раздражал. Йеджи сидела за дальним столом — тем, что прятался за стеллажом с поэзией, куда редко кто заходил. Перед ней лежала стопка книг: справочник по риторике, сборник образцовых эссе, её собственные заметки, исписанные ровным, почти каллиграфическим почерком. Она составила план занятия ещё вчера вечером — разумеется, составила, потому что Хван Йеджи не умела иначе, — и теперь ждала только одного: чтобы Рюджин соизволила явиться. Та опаздывала уже на восемь минут. Хван поправила очки, бросила взгляд на часы в телефоне, потом на дверь. Никого. Она вздохнула и открыла справочник на заложенной странице, хотя текст уже знала почти наизусть. Просто чтобы чем-то занять руки. Просто чтобы не думать о том, что она вообще здесь делает — помогает девчонке, которая ещё вчера читала вслух её самые потаённые мысли, а потом предложила выполнить их вместе. Просто чтобы не думать о том, как при этих словах что-то дрогнуло у неё внутри. — Скучаешь? Йеджи вздрогнула. Ручка в пальцах дёрнулась, едва не оставив чернильную кляксу на нетронутой странице справочника. Шин стояла у стола — появилась бесшумно, как кошка, хотя ещё секунду назад в библиотеке было пусто. Тёмные волосы сегодня торчали ещё более вызывающе, чем вчера, если такое вообще было возможно — один вихор на затылке был примят, видимо, после сна на парте, и Йеджи поймала себя на мысли, что ей до зуда в пальцах хочется его пригладить. Рубашка та же, мятая, галстук отсутствует вовсе, верхние две пуговицы расстёгнуты, открывая острые ключицы с бледной, почти светящейся в закатном свете кожей. На плече болталась потрёпанная сумка с парой значков, один из которых, кажется, был с логотипом какой-то рок-группы, о которой старшая никогда не слышала. — Ты опоздала, — сказала Йеджи, стараясь, чтобы голос звучал ровно и осуждающе. Получилось, кажется, средне, потому что Рюджин только хмыкнула и плюхнулась на стул напротив. — Задержал мистер Донован. Сказал, что если я ещё раз засну на его уроке, он лично придёт ко мне домой и разбудит меня ведром воды. Я ответила, что это незаконное проникновение. Он сказал, что ему плевать. Вот и поговорили. Хван моргнула. Представила эту сцену — долговязого, вечно уставшего мистера Донована с воображаемым ведром, и брюнетку, которая даже перед угрозой домашнего вторжения не может удержаться от шуток, — и, к собственному удивлению, почувствовала, как уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Она тут же подавила её, спрятав за деловым покашливанием. — Ладно, — сказала она, пододвигая к Рюджин стопку книг. — Раз уж ты здесь. Начнём. Рюджин посмотрела на книги так, словно ей предложили съесть их на обед. Сначала на справочник по риторике — толстый, в потрёпанной бордовой обложке, — потом на сборник эссе, потом на аккуратные конспекты Йеджи с разноцветными пометками на полях. — Итак, — Хван раскрыла справочник на странице со структурой эссе, провела пальцем по оглавлению, — базовая схема: введение, три аргумента, конт-аргумент, заключение. Во введении ты формулируешь тезис — главную мысль, которую будешь доказывать на протяжении всей работы. Тезис должен быть конкретным и спорным, нельзя просто написать «эта книга хорошая», нужно… — Почему ты согласилась? Вопрос прозвучал так неожиданно, что Йеджи сбилась на полуслове. Она подняла глаза от книги. Младшая смотрела на неё — не лениво и не насмешливо, а с искренним, почти детским любопытством, которое странно контрастировало с её вечно сонным лицом, зато сочеталось с растрёпанным видом. Она положила локти на стол и опустила подбородок на скрещенные пальцы. Поза вышла расслабленной, но взгляд — цепким, изучающим, проникающим глубже, чем хотелось бы. — Что? — Почему ты согласилась помочь мне? — Рюджин говорила почти шёпотом, но в тишине библиотеки каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Ты могла просто послать меня куда подальше. Забрать блокнот и забыть. Я же сказала, что не буду тебя шантажировать. Я не из тех, кто врёт про такое. Так почему? Йеджи открыла рот. Закрыла. В горле внезапно пересохло, и она сделала глоток из бутылки с водой, стоявшей на краю стола, просто чтобы выиграть время. Вода была тёплой, нагретой солнцем, и не принесла облегчения. Почему она согласилась? Потому что её загнали в угол? Нет. Она могла бы просто встать и уйти, унося блокнот в сумке и игнорируя просьбу. Потому что это был честный обмен? Отчасти, но этого было недостаточно, и Йеджи знала это. Почему? Воспоминание о вчерашнем вечере всплыло само собой — пыльная подсобка, закатный свет, чужие пальцы, бережно держащие блокнот, и тихое «там красиво написано». Простая фраза, что в ней такого? — Потому что мне было бы стыдно отказать, — сказала она наконец. Честно. Слова вышли тише, чем она планировала. Рюджин приподняла бровь. Медленно, задумчиво. — Стыдно? Перед кем? Передо мной? — Перед собой, — Йеджи поправила очки, хотя они сидели идеально. — Ты пришла и попросила о помощи. По-настоящему. Я не смогла бы потом смотреть на себя в зеркало, если бы отказала человеку, который честно попросил. Шин молчала. Её лицо оставалось неподвижным, но что-то в нём изменилось — неуловимая тень прошла по скулам, или, наоборот, выглянуло солнце, смягчив резкие линии. Она опустила взгляд на свои руки, лежащие на столе. Пальцы у неё были длинные, с обломанными ногтями и крошечным шрамом на костяшке — то ли драка, то ли неудачная починка чего-то железного в гараже. — Ты странная, Хван, — сказала Рюджин тихо. — Приятно странная. Я таких ещё не встречала. — Спасибо, — Йеджи не знала, был ли это комплимент. Решила принять как комплимент, а где-то под рёбрами уже разливалось предательское тепло. — А теперь давай вернёмся к эссе. Следующие сорок минут прошли в относительно шатком учебном перемирии. Старшая объясняла — терпеливо, методично, с примерами, — а Рюджин слушала. На удивление внимательно. Она не ёрзала, не отвлекалась на телефон, не пыталась перевести разговор в другое русло, хотя Йеджи видела, как ей временами тяжело. Как она трёт глаза, уставшие от мельтешения букв на странице, как сжимает ручку до побелевших костяшек, выводя пробный тезис. Как хмурится, когда что-то непонятно, и как упрямо поджимает губы, отказываясь сдаваться. Выяснилось несколько вещей. Во-первых, Рюджин была не глупой. Совсем. Она схватывала идеи на лету, могла выстроить логическую цепочку быстрее, чем Йеджи успевала её закончить, и задавала вопросы, которые показывали, что она действительно думает, а не просто кивает. Один раз она даже нашла слабое место в аргументации Йеджи — та говорила о структуре контраргумента и привела неудачный пример из учебника, а брюнетка заметила противоречие раньше, чем сама Хван успела его осознать. Её проблема была в другом — в том, что она не могла перенести мысли на бумагу. — Они как птицы, — попыталась объяснить Рюджин, нервно вертя ручку в пальцах. Ручка мелькала быстро, ловко, описывая в воздухе невидимые петли. — В голове сидят, красивые, с перьями и всем таким. А как начинаю писать — разлетаются кто куда. Остаётся только голая ветка и пара какашек. Йеджи невольно фыркнула — и тут же прикрыла рот ладонью, испугавшись собственной реакции. Но Рюджин уже заметила. Её глаза блеснули — довольно, тепло. — Ого. Ты умеешь смеяться. А я думала, это просто слух. — Я много чего умею, — сказала Йеджи, и только потом поняла, как это прозвучало. Рюджин, кажется, тоже поняла. — Ладно, — сказала она, поправляя очки и надеясь, что голос не дрожит. — Давай попробуем написать тезис. Тему ты уже выбрала? — Да, — Рюджин порылась в сумке и вытащила ещё один мятый листок — на этот раз с её собственными каракулями, кривоватыми, но разборчивыми, с парой зачёркнутых строчек и жирным кружком вокруг названия книги. — «Великий Гэтсби». Американская мечта и её крах. Или что-то в этом духе. — Хорошая тема, — кивнула Йеджи. — Классическая. Что ты думаешь о Гэтсби? Не как о книге. Как о человеке. Рюджин задумалась. Покрутила ручку между пальцами — та мелькнула раз, другой, третий, — и Йеджи поймала себя на том, что следит за этим движением заворожённо, как за маятником. Мозоли на подушечках пальцев, шрам на костяшке, тонкая голубая венка на запястье, исчезающая под манжетой рубашки. — Я думаю, он идиот, — сказала Рюджин наконец. — Но мне его жаль. — Почему? — Потому что он всё делал ради кого-то другого. Построил всю эту жизнь, всё это… — она запнулась, подбирая слово поцензурнее, — безумие — вечеринки, деньги, особняк, рубашки, которые он швырял через всю комнату в той сцене, — только чтобы одна женщина обратила на него внимание. А она даже не пришла на его похороны. — Рюджин хмыкнула. Она постучала ручкой по столу — нервный, сбивчивый ритм. — Он думал, что если станет идеальным, его полюбят. А идеальным быть невозможно. Йеджи замерла. Что-то в этих словах задело её глубже, чем хотелось бы. Гораздо глубже. Гэтсби, который построил себя заново ради одного человека. Который пытался стать идеальным, думая, что это принесёт ему любовь. Который так и не понял, что любят не за идеальность — любят за что-то другое, чему нет названия в учебниках. Она сама не заметила, как перестала дышать. Только когда лёгкие напомнили о себе тупой болью, она сделала судорожный вдох — слишком громкий в тишине библиотеки. Рюджин подняла на неё глаза. Посмотрела долгим, изучающим взглядом — без обычной усмешки. И, кажется, поняла что-то, чего не должна была понимать. — Слушай, — сказала она, откладывая ручку в сторону. Та покатилась по столу и замерла у края, подхваченная пальцами Йеджи в последний момент. — А давай прервёмся? — Мы только начали… — Мы сорок минут сидим. Ты устала. У тебя вон, — Шин неопределённо махнула рукой в сторону лица Йеджи, и жест вышел смазанным, почти нежным, — глаза красные. И очки не помогают это скрыть, если ты вдруг думаешь, что помогают. Ты вообще спала сегодня? Старшая хотела возразить. Хотела сказать, что всё в порядке, что она привыкла, что экзамены на носу и нет времени на отдых, что она справляется, всегда справлялась, справится и сейчас, что не нуждается в чужой заботе и уж тем более в заботе Рюджин. Но слова застряли в горле, сбившись в плотный, горячий ком. Потому что Рюджин была права. Она почти не спала. Ночью лежала в кровати, уставившись в потолок, и перечитывала свой собственный дневник — страницу за страницей, при свете телефона, как будто делала что-то запретное. Пыталась понять, что чувствует. Пыталась понять, почему мысль о том, что кто-то знает её тайну, пугала и будоражила одновременно. Пыталась понять, почему перед глазами стояло лицо Рюджин — не нахальное, не ленивое, а то, другое, которое она увидела впервые, когда та сказала «там красиво написано». — Я в порядке, — сказала она. Голос прозвучал тихо и неубедительно даже для неё самой. — Ага, — Рюджин встала. Стул отъехал назад с тихим скрипом, и звук этот эхом разнёсся по пустой библиотеке. Она потянулась, хрустнув суставами, и Йеджи на секунду залипла на том, как её фигура вытягивается в закатном свете — угловатая, но странно изящная, с острыми плечами и длинной шеей, на которой билась заметная даже отсюда жилка. — Давай так. Сейчас мы собираемся. И ты идёшь со мной. — Куда? Девушка обернулась. На губах играла та самая улыбка — опасная, не предвещающая ничего хорошего. — Хочу тебе кое-что показать. Но для этого нам понадобятся ключи. Йеджи нахмурилась. Пальцы, всё ещё сжимавшие ручку, напряглись. — Какие ключи? — От пустого класса на третьем этаже. Того, где раньше была химическая лаборатория. Помнишь? Там ещё вытяжка над каждым столом и таблица Менделеева на полстены. Теперь там никто не занимается. — Рюджин наклонилась, опираясь ладонями на стол, и приблизилась почти вплотную. Йеджи почувствовала запах — леденцы, на этот раз клубничные, сладкий и приторный, смешанный с уже знакомым, едва уловимым табаком. И что-то ещё — тепло нагретой солнцем кожи, запах мыла или шампуня, простой и от этого почему-то сбивающий с толку. — Я знаю, где лежат ключи. В учительской, на доске с крючками, в дальнем углу. Они там висят без дела уже полгода. Но одной мне их не достать — секретарша меня знает и не пустит дальше порога. А тебя, — она понизила голос до шёпота, — тебя пустят. — Ты предлагаешь мне… — Я предлагаю тебе сделать что-то, чего ты никогда не делала. Что-то неправильное. — Глаза Рюджин потемнели, стали глубокими и тягучими, как патока. — Маленькое. Чуть-чуть. Никто не заметит. Мы вернём ключ, и миссис Ларсен даже не узнает, что его брали. Всё будет в порядке. Йеджи смотрела на неё. Сердце снова забилось быстро — тот самый ритм, который она узнала вчера в подсобке. Страх пополам с предвкушением. Желание сказать «нет», смешанное с острым, пугающим желанием сказать «да». — Зачем тебе пустой класс? — Хочу нормально позаниматься, — Рюджин пожала плечами, но в глазах плясали искры, и обе они знали, что это только половина правды. — В библиотеке скучно. И тут постоянно кто-то ходит. А там нас никто не найдёт. И никто не помешает. — Она сделала крошечную паузу, и последнее слово повисло в воздухе, наполненное вторым смыслом, который Йеджи не могла не услышать. — Ну так что, Хван? Ты со мной? Йеджи перевела взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё сжимали ручку — ту самую, которой она записывала план занятия вчера вечером. План, в котором не было ни слова о краже ключей, о пустом классе и о том, чтобы идти куда-то с Рюджин после уроков. План, который теперь казался ей наивным и смешным в своей аккуратности. Она думала о том, что скажут родители, если узнают. О том, что скажут учителя, если их поймают. О том, что скажет та часть её, которая всё ещё пыталась быть идеальной и правильной. А потом вспомнила слова Рюджин — про Гэтсби, про идеальность. И что-то внутри неё — то самое, что писало ночами в дневнике о вещах, которые она никогда не осмеливалась сделать, — тихо, но отчётливо сказало: «Да». — Хорошо, — выдохнула она, и слово это было похоже на прыжок в воду — сначала страшно, а потом оказывается, что вода тёплая. — Что нужно делать? Девушка задорно улыбнулась. Не той ленивой усмешкой, с которой она вчера ввалилась в подсобку, и не той опасной полуулыбкой, с которой предлагала сделку. По-настоящему — широко, открыто, так, что на щеках проступили ямочки, а в тёмных глазах заплясали солнечные зайчики. — Ничего сложного, мисс Идеальность, — сказала она, выпрямляясь и подхватывая сумку со стула. — Ты просто отвлекаешь миссис Ларсен. Спроси у неё что-нибудь про школьный совет, про выпускной, про бюджет на следующий год — она обожает это обсуждать. А я в это время сниму ключ. Встречаемся через пять минут у лестницы на третий этаж. Идёт? — Идёт, — сказала Йеджи, поднимаясь. Колени чуть дрожали, но она заставила себя стоять ровно. — Идёт. Они вышли из библиотеки вместе — Йеджи первой, Рюджин чуть позади, соблюдая конспирацию, — и коридор встретил их гулом пустоты и длинными закатными тенями. Школа после уроков всегда казалась Йеджи немного сюрреалистичной — без гомона учеников, без топота ног, без вечного шума, который наполнял её днём. Только тишина, редкие шаги уборщиков и далёкий стук клавиш из кабинета кого-то из задержавшихся учителей. У дверей учительской Рюджин остановилась. — Помни, — шепнула она, наклонившись к уху Йеджи так близко, что тёплое дыхание коснулось шеи, заставив мурашки пробежать по позвоночнику, — говори громко, жестикулируй, будь максимально… собой. Ты умеешь быть убедительной. Хван кивнула, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она поправила очки, глубоко вздохнула и толкнула дверь учительской. Миссис Ларсен, школьный секретарь, сидела за столом и перебирала какие-то бумаги — невысокая женщина с пышной причёской и очками на цепочке, которые покачивались при каждом движении. Она подняла глаза на Йеджи и тут же расплылась в улыбке — Хван Йеджи была одной из тех учениц, которым всегда рады в учительской. — Мисс Хван! — воскликнула она. — Что вы здесь делаете так поздно? Экзамены на носу, вам бы домой, отдыхать. — Я как раз по поводу экзаменов, — она подошла к столу, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и краем глаза заметила, как дверь за её спиной тихо приоткрылась и так же тихо закрылась. — Школьный совет хотел бы организовать небольшой фуршет после выпускного. Я подумала, может быть, вы знаете, какой бюджет у нас остался на конец года?.. Она говорила — убедительно, с деталями, с вопросами, — а где-то на периферии сознания отсчитывала секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Миссис Ларсен увлечённо обсуждала бюджет, доставала какие-то папки, показывала цифры. Йеджи кивала, задавала уточняющие вопросы, а сама думала только об одном: успела ли Рюджин? Не заметил ли её кто-нибудь? Не уронила ли что-нибудь? — …Так что я думаю, на лёгкий фуршет хватит, — закончила миссис Ларсен, поправляя очки. — Но вам нужно согласовать это с директором. Я могу записать вас на приём. — Да, спасибо, это было бы замечательно, — Йеджи улыбнулась, чувствуя, как от напряжения сводит скулы. — Я зайду завтра, хорошо? А сейчас мне, наверное, действительно пора домой. — Конечно-конечно, идите. Берегите себя, мисс Хван. Вы слишком много работаете. Йеджи попрощалась и вышла. В коридоре было пусто. Она быстро, почти бегом, направилась к лестнице на третий этаж, и сердце стучало в груди так громко, что, казалось, его слышно на всю школу. Рюджин уже ждала. Стояла, прислонившись к стене у двери с табличкой «Лаборатория 3 — Не использовать», и лениво крутила на пальце кольцо с ключами. Увидев Йеджи, она расплылась в довольной ухмылке. — Ну вот, — сказала она, вставляя ключ в замок. — А ты боялась. Добро пожаловать в мир мелких преступлений, Хван. Замок щёлкнул. Дверь открылась с тихим, давно не смазанным скрипом. Пустой класс встретил их запахом мела, старой химии и лёгкой затхлости — здесь давно никто не убирал, и на столах лежал тонкий слой пыли. Но в остальном это было именно то, что обещала Рюджин: просторное помещение с высокими окнами, выходящими на задний двор, с длинными лабораторными столами, покрытыми старым, местами облупившимся пластиком, и огромной таблицей Менделеева на полстены, которую кто-то когда-то любовно рисовал от руки. Закатное солнце заливало комнату оранжевым, и пылинки танцевали в его лучах, совсем как вчера в подсобке. — Тут красиво, — тихо сказала Йеджи, оглядываясь. — Ага. Я иногда сюда прихожу, — Рюджин бросила сумку на ближайший стол, и та приземлилась с глухим стуком. — Ещё в том году нашла, когда пряталась от физрука. Ключ тогда ещё висел на доске, но потом его сняли и убрали в учительскую. Пришлось импровизировать. Она подошла к окну, распахнула его настежь, и в класс ворвался свежий майский воздух — запах скошенной травы, сирени со школьного двора и далёкий, едва уловимый аромат нагретого асфальта. Вместе с воздухом в комнату влетел и звук — где-то вдалеке гудела газонокосилка, щебетали птицы, и весь этот мир, такой обычный и такой далёкий от их укрытия, продолжал жить своей жизнью. — Ну что, — Рюджин развернулась к Йеджи, уперев руки в бока. — Продолжим? У нас тут тихо, никто не помешает. И столы удобные. Йеджи медленно прошла вглубь класса, провела пальцем по пыльной поверхности лабораторного стола, оставляя тонкую дорожку. Ей всё ещё было страшно — страх сидел где-то в солнечном сплетении, тугой и холодный, — но страх этот странным образом больше не парализовывал. Он бодрил. Будто она наконец проснулась после долгого сна и увидела мир в новых красках. — Ты в порядке? — спросила Рюджин. Её голос прозвучал ближе, чем Йеджи ожидала. — Да, — она обернулась. Рюджин стояла в паре шагов, и закатный свет падал на её лицо — украшал. — Просто… Я никогда не делала ничего такого. Кража ключей. Пустой класс. Это всё… непривычно. — Непривычно — не значит плохо, — Рюджин пожала плечами. — Иногда полезно сделать что-то новое. Особенно если ты всю жизнь делаешь только то, что от тебя ждут. Йеджи посмотрела на неё долгим взглядом. Потом сняла очки, протёрла стёкла краем рубашки — успокаивающий жест, — и снова надела. — Ладно. Давай продолжим. У нас ещё пол-эссе не готово. — Вот это настрой, — усмехнулась Рюджин, усаживаясь на край стола и похлопывая по месту рядом. — Садись. Тут доска есть, могу даже мел найти. Будешь мне лекцию читать как настоящий учитель. — Как учительница, — машинально поправила Йеджи, и Рюджин фыркнула. — Как учительница. Простите, мисс Хван, не хотела задеть ваше профессиональное достоинство. Они рассмеялись — одновременно, неожиданно, и смех этот разбил остатки напряжения, висевшего в воздухе. Йеджи села рядом, достала заметки, и следующие полчаса прошли почти нормально — настолько нормально, насколько вообще может быть нормальным занятие в украденном классе с девушкой, которая знает твои самые потаённые секреты. Они спорили о структуре абзаца. Рюджин пыталась писать вступление, зачёркивала, начинала заново, ругалась сквозь зубы, а Йеджи терпеливо объясняла — как связать мысли, как сделать переходы плавными, как не терять нить повествования. Один раз Рюджин так разозлилась на собственные каракули, что швырнула ручку через весь класс, и они обе заворожённо следили за её полётом, а потом — за тем, как она приземлилась точно в горшок с засохшим цветком на подоконнике. Это было так нелепо, что Йеджи расхохоталась в голос — впервые за долгое время до слёз, до боли в животе. Рюджин смотрела на неё с таким выражением лица, будто увидела что-то невероятное, а потом тоже засмеялась — ниже, глуше, но не менее искренне. Когда они наконец успокоились, в классе уже заметно стемнело. Солнце почти скрылось за горизонтом, и окна из золотых стали сиреневыми, а потом начали наливаться густой синевой. Пора было заканчивать. — Знаешь, — сказала Рюджин, собирая листки в сумку, — а ты совсем другая, когда не притворяешься. Йеджи замерла на полуслове, не донеся ручку до пенала. — Что ты имеешь в виду? — То и имею. В школе ты такая… — Рюджин выпрямилась, расправила плечи и сделала пародийно-серьёзное лицо. — «Здравствуйте, миссис Ларсен, я бы хотела обсудить бюджет школьного совета, у меня есть тридцать семь пунктов и презентация на сорок слайдов». А здесь ты смеёшься. И споришь. И не поправляешь волосы каждые пять секунд. — Она сделала паузу. — Прикольная. — Ты тоже, — сказала она после продолжительной тишины. — Тоже другая. Не такая, какой кажешься. Рюджин усмехнулась. — Я знаю. Я вообще-то очень сложная личность. Трагическая и загадочная. — И скромная. — О, скромность — моё второе имя. После «Рюджин» и перед «Совершенство», разумеется. Они вышли из класса, и Рюджин аккуратно заперла дверь. Ключ тихо звякнул в замке, и звук этот эхом разнёсся по пустому коридору, утонул в густой вечерней тишине. Школа опустела окончательно — даже уборщики уже закончили и ушли, оставив после себя только влажный блеск полов и слабый запах чистящего средства. — Я верну ключ завтра, — сказала Рюджин, когда они спускались по лестнице. Шаги гулко отдавались от стен. — Подкину на стол миссис Ларсен, когда она выйдет за кофе. Никто не заметит. — Ты часто так делаешь? — Что именно? — Нарушаешь правила так… легко. Рюджин задумалась. Они вышли через боковой вход на школьный двор, и тёплый вечерний воздух окутал их, пропитанный запахом сирени и свежескошенной травы. Небо над головой было ещё светлым, но на востоке уже сгущалась темнота — та самая, летняя, которая приходит не спеша, словно давая миру время подготовиться ко сну. — Не знаю, легко ли, — сказала она наконец. — Просто правила не всегда имеют смысл. А я не люблю делать то, что не имеет смысла. — А если попадёшься? — Ну, — Шин пожала плечами, — тогда мне придётся написать ещё одно эссе. А у меня теперь есть репетитор. — Она покосилась на Йеджи. — Кстати, о репетиторе. Завтра в то же время? — Завтра в то же время, — кивнула Йеджи. — Если ты не опоздаешь. — Я никогда не опаздываю. Я задерживаюсь. Это другое. — Это то же самое. — Ты просто не понимаешь разницы, Хван. Я тебе как-нибудь объясню. На философском уровне. Они остановились у ворот школы. Стоянка была почти пуста — только старенький пикап Рюджин сиротливо стоял в углу, поблёскивая лобовым стеклом в свете зажёгшихся фонарей. Йеджи видела этот пикап раньше — он вечно торчал на парковке, выделяясь среди аккуратных машин учителей своим облупившимся бортом и ржавым пятном над задним колесом, — но впервые подумала о том, что хотела бы прокатиться в нём. — Подбросить до дома? — спросила Рюджин, будто прочитав её мысли. — Я живу в другую сторону. — Я знаю. Поэтому и спрашиваю. Йеджи заколебалась. Родители сегодня были дома — она знала, что они будут ждать её к ужину, и опоздание вызовет вопросы. Тем более, какой вред от одного раза? Какой вред от того, чтобы позволить себе ещё немного побыть не идеальной? — Ладно, — сказала она. — Только если ты не гоняешь. — Я? — Рюджин прижала руку к груди в притворном возмущении. — Я самый безопасный водитель в Орегоне. Меня даже полиция хвалила. Ну, один раз. Ну, не то чтобы хвалила. Скорее, предупреждала. Но с тех пор я исправилась. — Как-то это не очень успокаивает. — Садись, Хван. Всё будет хорошо. В кабине пахло старым деревом, бензином и чем-то сладким — леденцами, наверное, или жвачкой, которую Рюджин забыла в подстаканнике. На зеркале заднего вида болтался освежитель воздуха в виде ёлочки — давно выдохшийся, но всё ещё висящий там. На пассажирском сиденье лежала потрёпанная куртка, которую Рюджин сгребла в охапку и швырнула на заднее сиденье, пробормотав что-то про бардак. Двигатель заурчал — низко, рычаще, — и пикап выехал со стоянки. Рюджин вела одной рукой, вальяжно откинувшись на спинку сиденья, и вторая рука лежала на ручке переключения передач. Фонари мелькали за окном, рисовали на стёклах жёлтые полосы, и в салоне было тепло и тихо — только тихо играло радио, какой-то старый рок, который Йеджи не знала, но который странно подходил этому вечеру. — Ты сегодня смеялась, — сказала Рюджин негромко, не отрывая взгляда от дороги. — Это было занятно. Йеджи повернула голову. Профиль Рюджин был резким и чётким в свете приборной панели — острый подбородок, линия шеи, прядь тёмных волос, выбившаяся из-за уха. — Спасибо, наверное, — ответила она. — Тебе идёт. Чаще бы так. Они замолчали. Но молчание это было не неловким — уютным, тёплым, как старый плед, в который заворачиваешься после долгого дня. Йеджи смотрела в окно на проплывающие мимо дома, на зажигающиеся в них огни, на небо, которое из сиреневого становилось тёмно-синим, и думала о том, что сегодня она сделала что-то неправильное. Украла ключи. Обманула секретаршу. Проникла в закрытый класс. И при этом чувствовала себя лучше, чем за последние несколько месяцев. — Приехали, — сказала Рюджин, останавливая пикап у тротуара. Йеджи посмотрела на дом. Свет в окнах горел — родители были на кухне, и она представила, как через несколько минут войдёт, как будет рассказывать про библиотеку и подготовку к экзаменам, как умолчит обо всём остальном. И от этой мысли стало немного грустно. — Спасибо, — сказала она, берясь за ручку двери. — За всё. За сегодня. — Не за что, — Рюджин повернулась к ней, и в полутьме кабины её лицо было трудно разобрать. Только блеск глаз и лёгкий изгиб губ. — Кстати, Хван. Я тут подумала. — О чём? — Моё эссе почти готово. Ещё одно занятие — и можно сдавать. А значит, — она сделала паузу, — скоро моя очередь выполнять свою часть сделки. Ты уже выбрала пункт? В кабине стало очень тихо. Йеджи почувствовала, как сердце снова ускоряется — медленно, но неумолимо, как разгоняющийся поезд. — Ещё нет, — сказала она. — Я… думаю. — Думай, — кивнула Рюджин. — У тебя ещё есть время. Но не слишком много. Йеджи выбралась из машины. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Пикап заурчал и отъехал, а она ещё несколько секунд стояла на тротуаре, глядя вслед красным габаритным огням, исчезающим в сгущающихся сумерках. Потом поправила сумку на плече и пошла к дому. Родители, как она и ожидала, были на кухне. Ужин ждал на столе, мама спросила про день, папа — про подготовку к экзаменам. Йеджи отвечала — ровно, спокойно, правильно. А сама думала о том, что завтра они снова встретятся в библиотеке. И послезавтра. И, может быть, ещё много раз после этого. И о том, какой пункт из дневника она выберет, когда придёт время. Этой ночью она снова не спала. Но на этот раз — не от тревоги, от предвкушения.***
Прошло пару дней. Пару дней, за которые май окончательно разбушевался — на улице стояла такая духота, что даже птицы замолкали к полудню, а асфальт на школьной парковке плавился, источая горьковатый запах гудрона. Учебный год доживал последние недели, и школа напоминала перегретый котёл: ученики изнывали от экзаменов, учителя — от проверок, и даже кондиционеры в библиотеке гудели на пределе, не справляясь с жарой. Всё это время Йеджи и Рюджин занимались. Сначала в библиотеке — пока хватало терпения, — потом снова в пустом классе, ключ от которого Шин каким-то чудом умудрялась возвращать и брать снова так, что миссис Ларсен ничего не замечала. На третий день эссе было готово. Рюджин дописала заключение, поставила кривоватую, но старательную точку и откинулась на спинку лабораторного стула с таким видом, будто только что в одиночку разгрузила фуру с кирпичами. — Всё, — выдохнула она. — Считай, что я гений. — Не торопись, — Йеджи взяла листок, поправила очки и пробежалась глазами по тексту. Она читала внимательно, вдумчиво, и Рюджин замерла, наблюдая за ней с напряжением, которое тщательно пыталась скрыть за ленивой позой. — Здесь пара опечаток, но в целом… — В целом? Хван опустила листок, легко улыбаясь. — В целом это хорошая работа, — сказала Йеджи. — Если честно — очень хорошая. На четвёрку минимум. Может, даже на пять. Рюджин моргнула. Потом ещё раз. Потом медленно, неуверенно улыбнулась — без обычной бравады, без «я же говорила». Искренне, с долей детской наивности. — Правда? — Правда. У тебя отличный анализ, и тезис сильный. Ты хорошо чувствуешь текст. Просто тебе нужно было, чтобы кто-то показал, как это вытащить из головы на бумагу, подстроить под клише. Младшая смотрела на неё долгим взглядом. В воздухе повисло что-то невысказанное — плотное, тёплое, почти осязаемое. Хван чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, и ненавидела себя за это — за то, что не может контролировать собственное тело, когда Шин смотрит на неё вот так. — Значит, твоя часть сделки выполнена, — сказала наконец Рюджин. Голос её прозвучал ниже обычного. — Теперь моя очередь. Йеджи сглотнула. Она знала, что этот момент настанет. Знала с самого начала, с той минуты в подсобке, когда Рюджин впервые предложила это. И всё равно оказалась не готова. Горло пересохло, пальцы похолодели, а где-то внизу живота зародилось странное, пугающе-приятное тепло — то самое, которое она описывала в дневнике, но почти не испытывала в реальности. — Я помню, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Я… выбрала. Рюджин медленно выпрямилась на стуле. Закатный свет блеснул в её тёмных глазах, превратив их на мгновение в два кусочка янтаря. — И? — спросила она тихо. Хван достала из сумки дневник. Пальцы чуть дрожали, когда она открыла его на нужной странице. На миг она заколебалась — не от страха, а от остроты момента, от того, как гулко билось сердце, от того, как Рюджин смотрела на неё, не отрываясь. Потом ткнула пальцем в одну из строчек и протянула блокнот. Рюджин опустила взгляд. Прочитала. Брови её медленно поползли вверх. — «Повязка на глазах», — произнесла она, и голос её дрогнул — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Йеджи услышала. Она подняла глаза. — Ты уверена? — Я думала об этом три дня, — сказала Йеджи. — И две ночи. Если ты передумала… — Я не передумала, — резко и с долей строгости перебила Рюджин. — Просто хочу, чтобы ты понимала: если в любой момент ты захочешь остановиться, просто скажи. И я остановлюсь. Сразу. Йеджи кивнула. Губы пересохли, и она провела по ним языком — быстрый, нервный жест, который Рюджин проследила взглядом. — Хорошо, — прохрипела Шин. — Тогда… Она оглядела класс, будто искала что-то, и её взгляд упал на собственную сумку. Порывшись внутри, она вытащила свой школьный галстук — тёмно-синий, с вышитой эмблемой школы, помятый, но мягкий, из плотного шёлка, который она редко когда надевала. — Подойди, — сказала она. И Хван послушно подошла, заворожённая чужим приказным тоном. Она встала у учительского стола — старого, покрытого царапинами и пятнами от химических реактивов, — и смотрела, как Рюджин медленно, почти торжественно сворачивает галстук в широкую полосу. Движения её были плавными, осторожными, совсем не такими, как обычно. Будто она держала в руках не кусок ткани, а что-то хрупкое и невероятно ценное. — Закрой глаза, — сказала младшая, и Йеджи послушалась. Мир исчез. Сначала — просто темнота под веками. Потом — мягкое прикосновение шёлка к лицу. Рюджин действовала медленно, аккуратно: положила сложенный галстук на глаза, провела концами к затылку, завязала узел — не тугой, но достаточно плотный, чтобы ткань не сползала. Кончики пальцев скользнули по вискам, по скулам, заправили выбившиеся пряди под повязку, и от этих невесомых, почти нежных прикосновений у Йеджи перехватило дыхание. — Как ощущается? — голос Рюджин прозвучал откуда-то слева. — Странно, — честно ответила Йеджи. — Темно. Но… приятно. Ткань мягкая. — Хорошо. — Рюджин обошла её, и Йеджи слышала её шаги — медленные, размеренные, — но не видела, где она. В этом была странная, щекочущая нервы беспомощность. Она не знала, откуда ждать прикосновения. Не знала, смотрит ли Рюджин на неё сейчас или отвернулась. Не знала ничего — и от этого все остальные чувства начали обостряться, будто кто-то медленно поворачивал ручку громкости. — Ты сейчас очень красивая. С этой повязкой. И с этим румянцем. — Ты специально это делаешь? — спросила Йеджи, сжимая руки от нетерпения, что, в перемешку со смущением, разгонял по телу кровь. — Что именно? — Говоришь мне такие вещи. — Ага, — хрипло призналась Рюджин, и Йеджи услышала улыбку в её голосе. — Мне нравится, как ты краснеешь. Даже с завязанными глазами видно — румянец уже на шею сполз. Хван действительно покраснела — и от самих слов, и от того, как Рюджин их произнесла: низко, интимно, почти шёпотом, хотя они были одни. Она хотела ответить что-нибудь колкое, но не успела — тёплые ладони легли на её плечи и мягко, но настойчиво надавили вниз. — Сядь на стол, — сказала Рюджин. — Я хочу, чтобы тебе было удобно. Йеджи послушалась. Край стола врезался в бёдра, дерево было твёрдым и прохладным даже через юбку. Она оперлась ладонями о столешницу, чувствуя, как от лёгкого сквозняка холодеют пальцы. Потом руки Рюджин мягко взяли её за запястья и развели в стороны, укладывая ладони на стол по обе стороны от бёдер. — Держи ручки на столе, умница, — твёрдо проговорила она, ведя по ним кончиками пальцев. Языком очерчивает бьющуюся жилку на шее, заставляя старшую вздрогнуть всем телом, всхлипывая. Боги, Рюджин с ума с ней сойдёт. Хван осталась сидеть так — с повязкой на глазах, с ладонями на холодном дереве, с сердцем, которое колотилось где-то в горле. Она слышала, как Шин ходит по классу — шаги то приближались, то удалялись, — и не могла понять, что та делает. В этой неизвестности было что-то пьянящее. Что-то, отчего кровь бежала быстрее, а дыхание становилось глубже и чаще. Потом шаги стихли. Наступила тишина — такая полная, что Йеджи слышала собственный пульс. А затем почувствовала, как горячие ладони легли на её колени. Она вздрогнула. Пальцы Рюджин были тёплыми и чуть шершавыми на подушечках — она чувствовала это кожей, обострённой темнотой. Ладони медленно двинулись вверх — по бёдрам, поверх юбки, — и Йеджи задержала дыхание, ожидая, что будет дальше. Но вместо того, чтобы забраться под ткань, Рюджин остановилась на талии. Пальцы легли на край рубашки и начали расстёгивать пуговицы — одну за другой, медленно, почти лениво. Каждое движение сопровождалось лёгким прикосновением костяшек к коже, и Йеджи считала эти прикосновения. Одна пуговица. Вторая. Третья. Четвёртая. Рубашка соскользнула с плеч, и прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, заставив сжаться ещё до того, как Рюджин прикоснулась к ней напрямую. — Ты очень красивая, — прохрипела Шин совсем тихо, обжигая дыханием. — Я ещё в тот раз заметила. Хван хотела что-то ответить, но слова застряли в горле, когда тёплые пальцы коснулись её ключиц. Рюджин вела руками по её плечам, по шее, по линии челюсти — мягко, почти невесомо, будто рисовала на коже невидимые узоры. Потом пальцы исчезли, и Йеджи услышала, как Рюджин опускается на колени, губами ведя по коже всё ниже, оставляя смазанные поцелуи, заставляя сердце ускорять бег. Сначала она не понимала, что происходит. Просто услышала лёгкий шорох одежды и почувствовала теплое дыхание на внутренней стороне бедра, что заставило её сжаться, — там, где край юбки задрался, открывая кожу. Потом дыхание стало ближе. Ещё ближе. А затем губы Рюджин коснулись её бедра, и Йеджи тихо, сдавленно ахнула. Губы едва касались кожи, но каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом, пробегало по нервам и затухало где-то в животе, оставляя после себя тёплое, тянущее чувство. Рюджин покрывала поцелуями внутреннюю сторону бедра — от колена выше, дюйм за дюймом, — и делала это так неторопливо, так обстоятельно, будто у них было всё время мира. — Рюджин… — выдохнула Йеджи, и собственный голос показался ей чужим — низким, хриплым, полным желания, которого она не узнавала. — М-м? — отозвалась девушка, не отрываясь от своего занятия. Её губы скользнули выше, к самой кромке белья, но не пересекли её. — Что ты делаешь? — Изучаю, — пробормотала Рюджин в кожу. — Наслаждаюсь. — девушка носом ведёт по бедру, вдыхая полной грудью, заставляя старшую сжаться, царапая ноготками край стола. — Прекрати… Смущает. — сдавленно отзывается Хван, запрокидывая голову. Кажется, что Шин сходит с ума, иначе от чего её так ведёт? — Не хочу, — Рюджин на секунду оторвалась от неё и подняла голову. Йеджи не видела этого, но почувствовала, как изменился воздух, как тёплое дыхание переместилось с бедра куда-то выше. Старшая сидела с завязанными глазами, с голыми плечами, с задранной юбкой, и чувствовала, как руки брюнетки мягко разводят её колени шире. Пальцы зацепили край белья и потянули вниз — медленно, давая время передумать, — но Йеджи не передумала. Она приподнялась, позволяя ткани соскользнуть с бёдер, упасть на пол где-то у стола, и осталась обнажённой ниже пояса. Влажной. Открытой. Дрожащей от предвкушения. — Не напрягайся, — прошептала Рюджин, опаляя кожу своим дыханием. — Я буду осторожной. И опустила голову. Первое прикосновение языка было почти невесомым. Рюджин провела им по внутренней стороне бедра — медленно, оставляя влажную дорожку, — и Йеджи вздрогнула всем телом. Это было ни на что не похоже. Совсем не так, как пальцы, к которым она привыкла за те редкие ночи, когда решалась прикоснуться к себе сама. Язык был мягче. Теплее. Влажнее. Он двигался по коже с какой-то ленивой, обволакивающей нежностью, и каждое его прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри. Рюджин не торопилась. Она обводила языком чувствительную кожу у самой границы, дразнила, отстранялась на секунду — только чтобы подуть тёплым воздухом на влажный след, — и возвращалась снова. Йеджи вцепилась пальцами в край стола. Дерево было твёрдым и шершавым, и она держалась за него, как за якорь, пока мир вокруг сужался до одной-единственной точки — до рта Рюджин, до её языка, до её губ, которые, наконец, прижались к самому чувствительному месту. Хван застонала — громче, чем надеялась, — и тут же закусила губу. Но Рюджин только довольно замычала, не отрываясь, посылая вибрацию по нежной коже, и её язык скользнул глубже, раздвинул складки, нашёл чувствительный центр и обвёл его медленным, дразнящим кругом, заставляя старшую всхлипнуть, сжимая чужую голову бёдрами. Она делала медленно, наслаждаясь каждым рваным вздохом, каждым скрежетом ногтей по столу, так, будто за окнами не сгущались сумерки и будто сторож не должен был начать обход через час. Её язык двигался размеренно, ритмично — то широкими, плоскими движениями, то кончиком, выписывающим замысловатые узоры, — и Йеджи терялась в этих ощущениях. Она не видела ничего — только темноту под повязкой, — но эта темнота была наполнена. Звуками: влажными, тихими, неприличными звуками, от которых её бросало в жар. Запахами: возбуждения, пота, клубничных леденцов, старого дерева. Ощущениями: горячим ртом, мягкими губами, скользким языком, который то замирал, то ускорялся, то надавливал сильнее, то почти исчезал. Фейверками, что плясали в темноте от чужих ласк. Она чувствовала, как напряжение растёт — медленно, неумолимо. Бёдра начали двигаться сами собой, навстречу рту Рюджин, и она не могла их остановить. Не хотела. Всё, что она могла, — это держаться за край стола, чувсвуя, как чужие руки упорно раздвигали колени, что так и норовили сжать голову брюнетки. — Рюджин… — её голос сорвался в шёпот. — Я… Вместо ответа Шин прижалась губами плотнее. Её язык ускорился, стал настойчивее, и одновременно с этим пальцы — наконец-то пальцы — скользнули внутрь. Хван вскрикнула. Спина выгнулась дугой, голова запрокинулась назад так, что шея отозвалась тихим хрустом. Пальцы Рюджин двигались внутри — медленно, глубоко, — в то время как язык продолжал свою пытку снаружи, и это двойное ощущение было слишком. Слишком много. Слишком хорошо. Слишком… Оргазм накрыл её, как тёплая волна — не резко, не оглушительно, а мягко, обволакивающе, от кончиков пальцев до макушки. Она выкрикнула что-то — то ли имя, то ли просто бессвязный звук, — и тело её выгнулось, забилось в руках Рюджин, пока та продолжала свои ласки, уже мягче, нежнее, помогая продлить удовольствие, не давая ему оборваться слишком резко. А потом наступила тишина. Йеджи обмякла на столе. Грудь вздымалась от частого дыхания, кожа блестела от испарины, волосы прилипли к вискам и шее. Повязка немного сползла, но всё ещё держалась, мягко завязанная поверх глаз. Она почувствовала, как Рюджин поднимается с колен. Как её ладони ложатся на бёдра — успокаивающе, тепло. Как её дыхание — такое же частое, как у самой Йеджи, — касается живота. Как губы невесомо целуют живот, рёбра, грудину. — Ты как? — мягко, заботливо. Голос у Шин был хриплым, и Йеджи вдруг остро, до мурашек, осознала, что этот хрип — из-за неё. Из-за того, что Рюджин делала с ней. — Я… — Йеджи облизала пересохшие губы. Слова путались, мысли разбегались, и единственное, что она могла, — это улыбаться. Глупо, широко, счастливо. — Невероятно… Шин тихо рассмеялась — низким, грудным смехом, который Хван ощутила кожей. — Хорошо, умница. Она помогла Йеджи снять повязку. Ткань соскользнула с лица, и мир снова стал видимым — сначала размытым, без очков, но потом Рюджин протянула их, и Йеджи надела, и всё стало чётким. Закат почти догорел, и в классе царил синий сумрак, нарушаемый только светом далёких фонарей за окнами. Рюджин сидела на корточках перед ней — растрёпанная, с припухшими губами и влажным подбородком, — и смотрела снизу вверх с выражением, в котором смешались нежность, гордость и что-то ещё, глубокое, пока не названное. — Иди сюда, — сказала Йеджи и, прежде чем Рюджин успела ответить, потянула её вверх, усаживая рядом с собой на стол. Обняла — крепко, отчаянно, — и уткнулась лицом в изгиб её шеи. От кожи Рюджин пахло солью, потом и чем-то сладким, и к этому запаху примешивался её собственный — запах старшей. Её запах. — Эй, — Рюджин обняла её в ответ. Одна рука легла на спину, вторая — на затылок, пальцы запутались в светлых прядях. — Ты чего? — Ничего, — пробормотала Йеджи ей в шею, пока Шин глупо улыбалась в свой же кулак, чувствуя чужую ответную улыбку на своей коже. — Спасибо… за бонус. — Хван мягко отстраняется, старясь сжать губы в тонкую полоску, дабы спрятать слишком уж сильно подлетевшие уголки губ. — Это тебе спасибо, — задорно отвечает младшая, запуская пальцы в чужие короткие волосы. — Я-то что. Я просто делала то, что давно хотела. Старшая в удивлении придвигается ещё ближе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга — нос к носу, ресницы к ресницам, — и она увидела, как Рюджин смотрит на неё. Не с похотью. Не с бравадой. А с чем-то, что очень походило на удивление. Будто она сама не до конца верила, что это произошло. — Ты давно хотела? — спросила Йеджи тихо, словно боясь услышать отрицательный ответ. — С первой минуты, — честно ответила Рюджин, чей голос отдавал искренней серьёзностью. Это не на один раз, это с надеждой на будущее. Йеджи почувствовала, как щёки снова теплеют. — Ты никогда не показывала. — Я хорошо скрываю, — усмехнулась младшая, потирая тыльную сторону шеи ладонью. — Это мой талант. — Она на миг умолкла, спрятав взгляд в дальнем конце класса, а потом вернула его уже более уверенным, счастливым. — Но с тобой, кажется, не получается. — Это плохо? — Это ново, — сказала Рюджин. — Но нет. Не плохо. Они сидели на столе в пустом классе — обе растрёпанные, обе ещё не остывшие, — и молчали. В молчании этом было что-то правильное. Что-то, чему не нужны были слова. Потом Рюджин тихо рассмеялась. — Что? — спросила Йеджи. — Да так. Вспомнила, что у тебя там в дневнике ещё много всего. И если этот пункт был такой… — она сделала паузу, подбирая слово, — впечатляющий… То я даже боюсь спрашивать, что ты захочешь дальше. — А ты спроси. Рюджин повернула голову. В синем сумраке её глаза казались почти чёрными, но в них плясали искры — те самые, опасные и манящие. Те, что не давали Хван уснуть эти дни, когда она, стыдливо прячась под одеялом, подставляла лицо Шин в свои фантазии. Надо признаться, это сделало мечты ещё более притягательными. — Ладно, — сказала она. — Какой пункт следующий, мисс Идеальность? Хван улыбнулась. Устало, счастливо, открыто. С долей задорности, которую она, словно плохую привычку, переняла у одной шкодливой особы, чьи щёки украшали ямочки, чьи волосы очаровательно торчали во все стороны, а галстук, если был надет, оказывался закинутым за плечо на спину. — Я ещё не решила. Но, кажется, это будет что-то про тебя. — Про меня? — Да, — Йеджи протянула руку и коснулась пальцами её щеки. Кожа была тёплой, чуть влажной, и Рюджин на секунду прикрыла глаза, прижимаясь к этому прикосновению, как кошка. — В этот раз ты делала всё. В следующий - моя очередь. Рюджин открыла глаза. Вид у неё был такой, будто ей только что сказали, что она выиграла в лотерею. — Знаешь, Хван… — начала она. — Что? — Кажется, это лучшее эссе, которое я когда-либо писала. Йеджи искренне рассмеялась, прячась за ладонью. — Нам пора, — сказала она, сползая со стола. Ноги всё ещё дрожали, и она схватилась за край, чтобы не упасть. Рюджин заметила — и ухмыльнулась, но ничего не сказала. Просто протянула руку и помогла устоять. Они одевались в тишине, что была уютной, как после долгого разговора. Хван нашла бельё под столом, натянула, одёрнула юбку. Рубашку застёгивала медленно, пальцы ещё дрожали, и Рюджин, заметив это, подошла и молча помогла с ними, напоследок губами поднимаясь с живота до самой шеи, отчего старшая мелко задрожала в чужих руках. Она делала всё бережно, и от этой простой, бытовой заботы у Йеджи едва не защипало в глазах. — Готова? — спросила Рюджин, застёгивая последнюю пуговицу. — Почти, — Йеджи поправила очки, провела пятернёй по растрепавшимся волосам, пытаясь придать им хоть сколько-нибудь приличный вид. Получилось, кажется, не очень, но ей было всё равно. — Теперь готова. Они вышли в коридор. Рюджин заперла дверь, и ключ тихо звякнул в замке. Коридор был пуст и тёмен — только редкие лампы дежурного освещения горели под потолком, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Школа спала. По мнению Рюджин — лучшее время в школе. Нет ни учеников, ни учителей. — Завтра возвращаю ключ, — сказала Рюджин. — И миссис Ларсен снова ничего не заметит. — Ты опасный человек, — сказала Йеджи. — Я знаю, — усмехнулась Рюджин. — Но тебе это нравится, пай-девочка. Они спустились по лестнице и вышли через боковой вход. Майская ночь встретила их запахом сирени, свежескошенной травы и далёкого, влажного ветра, который обещал скорую грозу. На небе зажглись первые звёзды — яркие, колючие, — и где-то вдалеке грохотал гром, низко и утробно, как большой зверь. — Тебя подбросить? — спросила Рюджин, подтолкнув старшую в плечо, от чего та уж зашаталась, вызывая лёгкую волну смеха. — Давай сегодня я сама, — сказала Йеджи мягко, смотря на Шин с небывалой нежностью. — Мне нужно… подумать. — О чём? — О том, что будет дальше. О следующем пункте. Рюджин резко остановилась у ворот. Повернулась к ней, и в свете фонарей виднелись острые скулы, тёмные глаза, лёгкая, едва заметная улыбка на припухших губах. Кто-то явно с нетерпением ждёт этого следующего пункта, смотря так жадно, заинтриговано. — Я буду ждать, — сказала она. — Когда решишь — скажешь. Только поскорее, я же не переживу таких долгих прелюдий. — Рюджин мягко шутит, замечая слегка растёкшийся румянец. Если эта девушка будет так реагировать на всё, Шин же не сможет остановиться. Вопрос только в том, хочет ли? — Я знаю, — ответила Йеджи. — Именно поэтому я и хочу, чтобы следующий раз был про тебя. Она развернулась и пошла по вечерней улице, чувствуя, как ветер холодит разгорячённую кожу, как шуршат под ногами первые сухие листья, как в груди разливается что-то огромное, тёплое, ещё не до конца осознанное. Она думала о том, что будет завтра. О том, что будет через неделю. О том, какой пункт из дневника она выберет следующим. Мягко развернувшись на месте, старшая прислонилась к чужим губам, всё ещё чувствуя нотки самой себя на чужом языке. Мягко стонет, Когда Рюджин забирает лидерство, сжимает пальцами подбородок, заставляя наклониться, приоткрыть рот и пропустить чужой язык внутрь. Вновь. Щёки горят. Старшая сжимает воротник чужой рубашки, выдыхает в чужие губы, осторожно отстраняясь. Языком ведет по губам, смотря заворожённо, как на самое прелестное чудо на свете. На своё собственное чудо.
Примечания:
Надеюсь, работа вам понравилась)
