Ты можешь убить меня, не обнимая

— Эпинэ, я должен был лишь передать слова Алвы, но не мог отказать им. Они надеются на ваш ответ, у вас есть время до завтрашнего утра, — Хорхе говорит тихо, аккуратно передаёт письма. — Найдёте меня в девять в порту. Дьегарон разворачивается и уходит, оставляя Робера с письмами и в полном смятении и недоумении. Загадочные «они» занимают все мысли Робера до прихода в свою небольшую и довольно тёмную комнату. Он опускается на кровать так, будто на его плечах груз раз в сорок тяжелее него самого, но сразу вспоминает о письмах, запрятанных подальше, чтобы с ними ничего не произошло. Достаёт их из комзола — лежали у самого сердца. Смотрит на печать и понимает, кто эти «они». От мыслей о них становится дурно. Робер думал, что его забыли, но нет — нашли способ передать письма, чтобы не навредить ни себе, ни Роберу. Эпинэ мешкает, смотрит на письма минуту, две, десять, и только потом руки тянутся обратно к письмам, лежащим на столе. Берут первое, аккуратно разбивая печать, и разворачивают. В глаза врезается знакомый почерк: строгий, ровный и резкий. Лионель. «Робер, я долго не знал, стоит ли писать тебе вообще. Слишком многое изменилось с тех пор, как твое имя стали произносить вполголоса, а некоторые — и вовсе с ненавистью. Для многих ты теперь предатель. Для многих — мятежник. Для многих — человек, которого удобнее забыть. Но я никогда не умел смотреть на тебя «как многие». Иногда мне кажется, что Талиг стал тише после твоего отъезда. Не спокойнее — именно тише. Будто исчезло что-то привычное и живое, к чему все давно привыкли и перестали замечать, пока не потеряли. Я ловлю себя на мысли, что до сих пор жду увидеть тебя среди офицеров или услышать твой голос за спиной, когда очередной спор грозит закончиться дуэлью. Ты бы, вероятно, снова сказал, что я преувеличиваю. Возможно. Мне не хватает тебя, Робер. Не твоего титула, не твоей верности короне или чужим знаменам — тебя самого. Того человека, который умел оставаться добрым даже тогда, когда мир не оставлял для этого причин. Я видел слишком многих, кто ожесточился. Ты — нет. И, пожалуй, именно это я ценил в тебе больше всего. Я не стану спрашивать, жалеешь ли ты о случившемся. Это было бы нечестно. Каждый из нас однажды выбирает сторону и затем платит за свой выбор столько, сколько потребует судьба. Но если однажды тебе покажется, что дома о тебе не осталось ничего, кроме обвинений и проклятий, — не верь этому. По крайней мере один человек всё ещё помнит тебя иначе. Береги себя. Агарис — плохое место. И… если когда-нибудь тебе позволят вернуться, я хотел бы увидеть тебя снова. Хотя бы затем, чтобы убедиться: ты всё ещё умеешь смотреть так, будто в людях осталось что-то хорошее. Лионель Савиньяк» Робер не верил в то, что это написал Савиньяк. Как минимум — добровольно. Его ненавидит и презирает большая часть тех, кто был на стороне Оллара, а Лионель был. Был на мятеже и подавлял его, смотрел на разгром Эпинэ. Он откладывает письмо и закрывает глаза. Мысли путаются, слишком много всего, и Робер чувствует — впервые за пять лет чувствует что-то кроме вины, долга и тоски. Он будто на то короткое время, что читал письмо, вернулся в прошлое: домой, в Эпинэ, был в Сэ, видел Савиньяков. Мозг так и норовил подсунуть воспоминания о братьях, о службе в Торке, о совместных пьянках, дуэлях и коротких спорах из-за какой-нибудь мелочи. В груди защемило. Робер открыл глаза, на них навернулись слёзы, но Эпинэ это проигнорировал. Согласиться на предложение Алвы, вернуться обратно в Талиг, в Эпинэ, увидеть Лио и Миля, пусть изменившихся, других, но всё ещё Савиньяков… Это под запретом. Он не может сбежать — Раканы ему доверились, он обещал. Руки тянутся к чистому листку и перу с чернилами. Слава Создателю, это в комнате имелось. Пару минут он потратил на разглядывание чистого листа, но всё же начал. «Лионель, твое письмо мне передали вместе с новостью, в которую я поверил далеко не сразу. Забавно — из всего услышанного именно твои слова показались мне самыми невозможными. Мне сообщили о снятии ареста. Сказали, что я могу вернуться. Что мне вернут имя, звание, право снова стоять среди своих, будто последних лет вовсе не было. Я слушал и не понимал, что должен чувствовать. Наверное, радость. Наверное, облегчение. Вместо этого я подумал о Талиге так, словно речь шла не о родине, а о доме, который я сам однажды поджёг. Ты пишешь, что помнишь меня иначе. Не знаю, заслужил ли я это. Здесь, в Агарисе, у человека слишком много времени, чтобы вспоминать собственные ошибки. И слишком мало причин быть к себе снисходительным. Я хотел бы вернуться, Лионель. Возможно, больше, чем имею право. Иногда мне кажется, что я устал быть чужим среди чужих. Устал просыпаться с мыслью, что вся моя прежняя жизнь осталась где-то по ту сторону моря вместе с людьми, которых я любил так неосторожно, будто судьба никогда не потребует платы. Но я не могу оставить своего короля. Даже теперь. Может быть, это глупость. Может быть, очередная ошибка, за которую потом придётся расплачиваться не только мне. Но я уже однажды предал того, кому клялся в верности, — и до сих пор не уверен, что сумел простить себя за это. Я не хочу повторять это снова, даже если взамен мне предлагают дом. Потому я останусь здесь. Пока он нуждается во мне — останусь. И всё же… спасибо тебе. За то, что написал. За то, что всё ещё зовёшь меня Робером, а не изменником. За то, что где-то далеко существует человек, рядом с которым мне не нужно оправдываться. Наверное, именно это и заставило меня впервые за долгое время пожалеть о своём решении по-настоящему. Ты можешь убить меня не обнимая. Наверное, это и есть самое точное, что я могу тебе сказать. Не как упрёк. Не как просьба. Просто как факт: расстояние не всегда спасает от ран, которые наносятся без оружия. Если однажды ты решишь, что я стал врагом — я приму это. Если решишь, что я был ошибкой — тоже. Но если ты всё ещё помнишь меня иначе… не позволяй этой памяти стать для тебя тяжестью. Береги себя, Лионель. Живи. Мне всегда казалось, что ты слишком упрям, чтобы погибнуть, но мир с удивительным упорством пытается проверить это предположение. Робер» Он долго смотрит на уже написанное, будто пытается понять — не сказал ли лишнего, не выдал ли того, что следовало бы держать при себе до конца жизни. Чернила ещё влажные. Можно перечеркнуть. Сжечь. Разорвать. Робер этого не делает. Он складывает письмо аккуратно, почти бережно, как будто это не слова, а что-то хрупкое и живое, что может рассыпаться от неосторожного движения. И только тогда позволяет себе снова откинуться назад, закрыв глаза. В комнате тихо. Слишком тихо для человека, у которого внутри впервые за годы что-то сдвинулось с мёртвой точки. Но это ещё не всё. Ещё одно письмо, которое принесёт столько же боли и радости, а может даже больше. Робер с трудом разлипляет веки. Берёт второе, ещё запечатанное письмо в руки, немного крутит и разбивает печать, аккуратно разворачивая. Почерк неаккуратный, округлый, родной. Это Эмиль. Робер долго смотрит на письмо, не начиная читать, страшно. На глазах опять слёзы, но Робер быстро смахивает их и буквы перед глазами не плывут. Он решает читать. «Робер, если это письмо всё-таки доберётся до тебя, значит, удача ещё не окончательно отвернулась от нас обоих. Хотя, признаться, я бы предпочёл добраться до Агариса сам — это было бы проще, чем пытаться уместить всё в чернилах и бумаге. Здесь тебя называют по-разному. Чаще всего — изменником. Некоторые делают это с такой убеждённостью, будто лично присутствовали при каждом твоём решении. Я обычно не спорю. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, мне слишком хорошо известно, каким ты был на самом деле. А ты был человеком, который слишком часто пытался спасти всех сразу. Проклятье, Эпинэ, иногда я думаю, что именно это тебя и погубило. Я скучаю по тебе. По нашим спорам, по твоему вечно виноватому виду после очередной драки, хотя чаще всего виноват был вовсе не ты. По тому, как ты пытался удерживать мир от развала голыми руками, пока остальные выбирали, кого удобнее обвинить. Знаешь, что раздражает больше всего? Я всё ещё ловлю себя на желании рассказать тебе какую-нибудь чушь — последнюю дворцовую сплетню, особенно нелепый приказ, да хоть то, как Лионель снова делает вид, будто у него нет сердца. А потом вспоминаю, что ты за сотни лиг отсюда, среди чужих стен и чужих молитв. Мне хочется верить, что ты там не одинок. И ещё мне хочется, чтобы ты не смел считать себя забытым. Не всеми, во всяком случае. Для двора ты можешь быть мятежником, для хроник — предателем, но для меня ты всё тот же Робер Эпинэ, который однажды полез вытаскивать меня из совершенно безнадёжной истории, хотя мог просто пройти мимо. Таких людей не забывают. Береги себя, mon ami. И постарайся не лезть в неприятности хотя бы в изгнании. Хотя кого я обманываю — это ведь ты. Эмиль Савиньяк» Робер дочитывает письмо до конца не сразу. Несколько раз взгляд цепляется за строчки и замирает, будто разуму требуется время, чтобы поверить — это действительно Эмиль. Живой, настоящий Эмиль Савиньяк, который всё ещё шутит так, словно между ними не лежит пять лет, война, кровь и полмира. У Робера вырывается тихий, почти болезненный смешок. И тут же ломается. Он закрывает лицо ладонью, ссутулившись так, словно удар наконец достиг цели спустя годы. Слёзы всё-таки срываются, горячие и злые. Не от горя даже — от невозможности выдержать сразу столько прошлого. Создатель… Как же он скучал. По шуму. По людям. По этим двоим, врывающимся в любую комнату так, будто имеют право занимать весь мир сразу. По дому. Робер сидит неподвижно долго, слушая, как за окном воет ночной ветер Агариса. Здесь всегда пахло сыростью, свечным воском и чужой верой. За пять лет он привык. Почти. Но письма Савиньяков разрушили эту привычку за один вечер. Теперь комната казалась не убежищем, а клеткой. Он вновь смотрит на письмо Эмиля, проводит пальцами по строчкам, будто это может сократить расстояние между ними хотя бы на мгновение. Перед глазами слишком ясно встаёт прошлое: смеющийся Миль, закидывающий ноги на стол; Лионель с тем своим усталым, почти раздражённым взглядом человека, вынужденного следить сразу за двумя идиотами; вечерняя Торка; шум казарм; вино; карты; чужой смех. Жизнь, в которой Робер ещё не успел всё разрушить. Эпинэ судорожно выдыхает и тянется за новым листом бумаги прежде, чем успевает передумать. Перо дрожит в пальцах. «Эмиль, если бы ты действительно добрался до Агариса сам, боюсь, город этого не пережил бы. Хотя, признаюсь, мысль была соблазнительной. Твоё письмо оказалось… слишком живым. Я успел забыть, как это — читать слова человека и слышать за ними его голос так ясно, будто он стоит рядом. Наверное, именно поэтому мне сейчас настолько тяжело. Ты пишешь, что я пытался спасти всех сразу. Возможно. Тогда мне казалось, что если постараться достаточно сильно, можно удержать всё — людей, клятвы, страну, самого себя. В итоге я не удержал почти ничего. Кроме воспоминаний, как выяснилось. Я часто думаю о вас. О тебе, о Лионеле, о том времени, когда самой большой нашей проблемой казалась очередная драка или риск получить взыскание за неподобающий вид после пьянки. Тогда всё было проще. Или, может быть, это мы были моложе и потому глупее. Хотя нет. Ты и сейчас, уверен, достаточно глуп, чтобы ввязаться во что-нибудь опасное ради красивой истории. Спасибо тебе, Миль. За то, что написал так, будто между нами не было этих лет. За то, что позволил мне хотя бы ненадолго вспомнить себя не изгнанником, не предателем и не чужим советником при чужом короле. А просто Робером. Ты не представляешь, насколько это оказалось важно. Мне сообщили, что я могу вернуться домой. Арест снят. Имя очищено настолько, насколько вообще возможно очистить имя человека, однажды вставшего не на ту сторону. И я отказался. Наверное, сейчас ты назовёшь меня идиотом. И, вероятно, будешь прав..Но есть люди, которых я не могу оставить. Даже теперь. Я не знаю, увидимся ли мы ещё когда-нибудь. Мир слишком любит разлучать людей именно тогда, когда они начинают особенно остро нуждаться друг в друге. Но если всё же увидимся — я требую хотя бы один вечер без политики, войны и разговоров о долге. Только вино, твои отвратительные шутки и Лионеля, который будет делать вид, будто не рад нас видеть. Мне кажется, ради этого стоило бы вернуться. Береги себя, mon ami. И пожалуйста, постарайся хоть иногда думать прежде, чем лезть спасать кого-нибудь. Этим идиотизмом в нашей компании всегда занимался я. Робер» Последнюю точку он ставит далеко за полночь. Свеча почти догорела. А на душе впервые за долгие годы было настолько больно, что это почти напоминало счастье. ––– Утро приходит слишком быстро. Робер почти не спал — лишь лежал с закрытыми глазами, слушая, как за стенами просыпается Агарис. Где-то звенели колокола, перекликались торговцы, скрипели телеги. Обычный день. Обычный чужой город. Только для Робера всё стало другим. Письма лежали рядом, аккуратно сложенные, будто он боялся выпустить их из поля зрения даже на несколько часов. В какой-то момент Эпинэ поймал себя на совершенно детской мысли: если заснуть слишком крепко, это окажется сном, и утром не останется ни строчек Лионеля, ни размашистого почерка Эмиля. Но письма были здесь. Значит, и боль — тоже настоящая. Он поднимается медленно, чувствуя тяжесть во всём теле. Будто за одну ночь прожил несколько лет назад заново. На столе ждут два ответа, перевязанные лентой. Робер долго смотрит на них прежде, чем осторожно взять в руки. — Создатель, — хрипло выдыхает он. — Во что вы меня втравили… И почти улыбается. Почти. ––– Порт Агариса встречает его сыростью, криками чаек и запахом моря. Небо затянуто серым, волны бьются о камень с тем тупым упрямством, которое всегда раздражало Робера — слишком уж напоминало некоторых знакомых. Хорхе Дьегарон уже ждёт. Стоит чуть в стороне от людей и при виде Эпинэ коротко кивает. Взгляд сразу цепляется за письма в его руках. — Значит, ответ всё-таки будет, — негромко говорит он. — Вы удивлены? — Немного. Я был уверен, что вы хотя бы одно из них сожжёте. — Я слишком слаб для этого. — Качает головой Робер. Хорхе смотрит внимательно, будто пытается понять шутка это или признание. Вероятно, и сам Робер не знает. Он протягивает письма, но пальцы на мгновение задерживаются на бумаге. Совсем ненадолго. Настолько, что со стороны этого почти не видно. Почти. Дьегарон принимает их осторожно. — Хотите знать, что ответит Алва? — спрашивает он вдруг. Имя ударяет неожиданно сильно. Робер отворачивается к морю. — Нет. — Ложь выходит слишком быстрой. — Он знал, что вы останетесь. — Хорхе тихо усмехается, но без злости. — Тогда зачем всё это? — Потому что иногда человеку нужно напомнить, что его всё ещё ждут. От этих слов становится тяжело дышать. Робер стискивает зубы и смотрит куда-то мимо кораблей, в серый горизонт, будто там можно найти спасение от собственных мыслей. Ждут. Создатель, лучше бы ненавидели. Так было бы проще. — Передайте им… — начинает он и замолкает. Что именно? Что он скучает? Что каждую ночь вспоминает Талиг так отчётливо, будто всё ещё может вернуться? Что ему до боли хочется хотя бы ещё раз услышать смех Эмиля и увидеть этот невозможный, усталый взгляд Лионеля? Что он едва не сорвался? Робер медленно выдыхает. — Передайте, что письма дошли. Хорхе склоняет голову. И не задаёт ни одного вопроса. За это Робер почти благодарен. Письма приходят в Сэ поздно ночью. ––– Эмиль врывается в кабинет Лионеля без стука — как всегда — с двумя конвертами в руках и таким выражением лица, будто либо началась война, либо случилось что-то значительно хуже. — Они дошли, — выдыхает он с порога. Лионель поднимает голову слишком резко. И сразу это понимает. Почерк. Даже через всю комнату он узнаёт почерк Робера мгновенно. Что-то внутри предательски обрывается. Эмиль больше не шутит. Просто молча подходит и кладёт одно письмо перед братом, второе оставляя себе. Несколько секунд они оба не двигаются. Будто боятся. Лионель почти ненавидит себя за это чувство. Он пережил войны, мятеж, казни, смерть друзей. Его невозможно испугать письмом. И всё же пальцы, ломая печать, впервые за долгое время едва заметно дрожат. Тишина становится тяжёлой. Слышно только потрескивание свечей. Эмиль начинает читать первым. Сначала в глазах мелькает привычное оживление, потом — удивление, потом что-то болезненное и очень тихое. — Ох, Робер… — почти шепчет он. Лионель не спрашивает, что там. Он уже читает своё. И с каждой строчкой ощущение становится всё хуже. Не потому, что Робер обвиняет. Наоборот. Потому что не обвиняет совсем. «Я хотел бы вернуться, Лионель. Возможно, больше, чем имею право.» Савиньяк закрывает глаза на секунду. Только на секунду. Но этого хватает, чтобы слишком ясно представить Робера — одного, в этой проклятой комнате в Агарисе, с пером в руках и привычкой извиняться даже за собственную боль. Лионель продолжает читать. Медленно. Внимательно. Так, будто любое пропущенное слово будет преступлением. А потом доходит до: «Ты можешь убить меня не обнимая.» И письмо чуть не выскальзывает из пальцев. Эмиль замечает это сразу. — Лио?.. — Замолчи. — Резче, чем следовало. Эмиль хмурится, но не обижается. Подходит ближе и, не спрашивая разрешения, забирает письмо из рук брата. Читает нужную строчку. Тихо выдыхает. — Вот ведь сволочь, — говорит он неожиданно хрипло. — Даже на другом конце мира умудряется бить точно в сердце. Лионель ничего не отвечает. Потому что Эмиль прав. Робер всегда бил именно туда. Не специально — просто так получалось. Своей преданностью. Своей невозможной добротой. Тем, как смотрел на людей, будто в них ещё оставалось что-то хорошее даже тогда, когда они сами в это не верили. Даже сейчас. Даже после всего. Эмиль дочитывает письмо до конца и вдруг садится прямо на край стола, устало проводя рукой по лицу. — Он отказался. — Не вопрос. Лионель коротко кивает. — Конечно отказался, — Эмиль криво усмехается. — Потому что это Робер. Создатель, да он скорее себя по кускам разберёт, чем уйдёт от тех, кто ему доверился. В комнате снова становится тихо. Но теперь эта тишина другая. Тяжёлая. Живая. Полная того, о чём оба молчат. Лионель берёт письмо обратно. Смотрит на последние строчки долго, слишком долго. «За то, что где-то далеко существует человек, рядом с которым мне не нужно оправдываться.» У Лионеля болезненно сводит челюсть. Потому что Робер не понимает одной страшной вещи. Оправдываться ему никогда не приходилось. По крайней мере — перед ними. — Нужно вытащить его оттуда, — вдруг тихо говорит Эмиль. — Он не уедет. — Лионель поднимает взгляд. — Я знаю. — Тогда зачем ты это говоришь? Эмиль долго молчит. А потом отвечает совсем тихо: — Потому что если ничего не изменить, однажды мы получим письмо уже не от него. После этих слов Лионель впервые за вечер по-настоящему бледнеет.