Неприкосновенный запас

      Я ловлю его у берега реки. Здесь бьет кристально-чистый ледяной ключ, над водой склоняются гибкие ветви плакучей ивы, пахнет водяными цветами, цветущей ряской и тиной. Солнце высоко, а нам скоро опускаться под землю. Ледяные черные своды никогда не заменят ослепительное пекло небес. Я ловлю его у берега и роняю во влажный камыш. Что нас ждет впереди?..       — Прижмись ко мне, — шепчу в острое ухо.       — Мое сердце, — шепчет Хальсин в ответ. — Роща, охранники… Нас могут увидеть.       — Не ослепнут, — бормочу я.       Хальсин в легкой раскрытой рубахе и широких штанах, держащихся на одном ремне. Все это сходит с него, как старая кожа со змеи. Я зарываюсь носом в его мускулистую шею. От него пахнет потом, медом и зверем. «Псиной», — проворчит Астарион. Медведем, скажу я. Горьковатым душком шерсти и крови. Для кого-то, должно быть, дрянь. Но я сам пахну не лучше — вероятно, как загнанный конь. Я веду кончиком носа вдоль его татуировок: от шеи к впадинке между ключиц. Здесь на упругой коже красная линия завивается изящной спиралькой. Похожими «спиральками» вьются густые мягкие волосы на его груди. Я зарываюсь в них носом, обхватываю губами темно-коричневый сосок и глажу его живот, твердый и плоский, как у мальчишки. Солнце жарит мне спину, запах Рощи и зверя закладывает горло. Хальсин стонет на ухо. От его глубокого низкого голоса дрожит все нутро. Он убирает челку с моего вспотевшего лба и шепчет:       — Мое сердце, мое сердце, позволь мне.       «Замолчи», — думаю я и крепче прижимаю его к себе. Его эльфйиское тело совершенно. Такими были все эльфы до того, как превратились в изнеженных аристократов. Крепкий костяк, пышущая здоровьем плоть. Эластичные мощные мускулы бугрятся вдоль длинного гибкого тела. Идеал человека, воплощение жизни. Я целую его в шею, впиваюсь в губы, глажу поясницу и спускаюсь ниже. У него слегка обвислая, нежная попка. Она так хорошо ложится в ладони. Я люблю ее. Я сжимаю ее изо всех сил — и слышу смех. От него мурашки бегут по телу. Я кусаю острое ухо и спрашиваю:       — Порядок?       — Я бы выразился иначе, мое сердце, — мычит Хальсин.       Его твердый член прижимается к внутренней стороне моего бедра. Головка оставляет крохотный липкий след на моем ремне. Это несправедливо: я одет, а он гол. Я грубо срываю с себя рубашку и спихиваю штаны. Хальсин помогает мне раздеться. «Завяжи мне», — прошу я. С улыбкой он обвязывает мою голову красным кушаком. Золотые кисти сверкают на солнце и отражаются в его потемневших глазах. Что нас ждет впереди?..       — Я хочу присосаться к твоим соскам и сосать их, пока не потеряю сознание, — шепчу я ему в шею. — Я хочу тискать твой зад и гладить твой член, пока ты не запричитаешь подо мной. Но перед этим я прижму тебя к себе. Вот так, — я делаю это. — Так, чтобы закружилась голова. У тебя кружится голова?       — Да, мое сердце, — хрипит Хальсин, рвано кивая. — Жарко, так жарко.       — Я хочу вылизать тебя подчистую, — все шепчу и шепчу я. — А потом высосать досуха. Я хочу войти в тебя и заставить кричать.       Маленькие грязные словечки, типичные для всех любовников. Сколько я слышал их, сколько, наверняка, наслушался Хальсин. Но сейчас в моей голове ничего, кроме них. А в глазах Хальсина ничего, кроме животного голода. Его губы приоткрыты, его веки трепещут. Капли пота чертят дорожки по его горячей загорелой коже. Я тоже весь «в мыле». Сегодня нет ветра, и тень от деревьев не закрывает нас. Ничто не умалит этот жар. Что ждет нас впереди?..       — Душа моя, — хрипит Хальсин. — Сто тысяч слов… не опишут того, что я… Ох, Отец-дуб, спаси меня.       «Никто не спасет нас». Ни Сильванус, ни Селунэ, никакой другой бог. Мы одержимы и прокляты — и я переворачиваю его так, чтобы просунуть руку между его бедер. Ладонь ныряет в липкий прелый жар. Размазав каплю по головке, я веду большим пальцем вдоль набухшей вены. Я чувствую, как в ней пульсирует кровь. «Один точный разрез — и все выплеснется мне в ладонь». Хальсин запальчиво вздыхает. У меня кружится голова. Яички тоже пульсируют от крови, волосы на них влажные от пота. Тяжелые, они ложатся в руку так же легко, как ягодицы. «Все поколения друидов, все тысячи тысяч его наследников, миллион маленьких Хальсинов — в моих руках». Указательным пальцем я чувствую уплотнение у основания мошонки, что-то вроде шрама, и пьяно фыркаю. На ум сразу приходит сотня и одна непристойность. Что ждет нас впереди?..       — Мое сердце, — твердит Хальсин, хмуря брови, часто моргая. — Мое сердце. Ретт. Милый мой Ретт!..       «Нас услышат. Но кому хватит храбрости в этом признаться?» Перед глазами лицо Хальсина, поддернутое туманом похоти. Его держащаяся на честном слове маска. Он не привык получать, он разучился отдаваться. Он долго был на высоте. Я сжимаю его яйца и член. Я впиваюсь ему в горло. «Ты мой, — думаю я. — На этот день. На этот час. На это мгновение — ты мой. Абсолютно». И пусть «гуляющий медведь» идет к черту. Пусть дикий зверь сдохнет в пещере от голода. «Я трахаю эльфа», — объявляю я. И укладываю Хальсина на себя. Что ждет нас впереди?..       Я ласкаю его между ягодиц, разминаю нежную морщинистую кожу. Я вынимаю руку и смачно сплевываю. Хальсин ловит мою ладонь и выдыхает заклинание. Жир и слюна вязкой струйкой текут по предплечью. Хальсин тяжело дышит. Длинные каштановые волосы липнут к его изогнутой шее, золотистые кончики колют мускулистые плечи. Его колени скользят по влажной траве, я придерживаю его. Я прижимаю его ближе. Я зарываюсь лицом в его волосы. Я вставляю в него пальцы и ласкаю изнутри. Все так примитивно, почти по-миссионерски. Я не слишком искушен — но я изобретателен. Я не даю ему передохнуть. Я сам стараюсь не дышать. Каждую секунду я что-то делаю с ним: щекочу его, бужу его, завожу его. Я хочу, чтобы это было чем-то особенным. В этот день. В этот час. В это мгновение. Что ждет нас впереди?..       Его шрамы на лице красные от притока крови, его глаза плотно закрыты, из его рта льется словесный поток. Хальсин зовет меня, и я откликаюсь. «Перевернись», — прошу, и он слушается. Неуклюже переставляя ноги, он садится мне на бедра, спиной ко мне. Какая это спина! Я осматриваю каждый шрам, каждую едва зажившую рану. «Если бы мои руки могли исцелять». Но они могут лишь убивать — и дарить наслаждение. Сегодня, завтра и годы спустя. «Будь моим», — хочется умолять мне. «Будь моим навсегда», — хочется рыдать мне. Как глупо. Я человек, он эльф. У меня есть семья, у него — Круг. Я лицемер, прагматик и циник. Он идеалист, служитель, трепетная душа. «Я люблю его, — думаю я, и в горле застревает вой. — Никого и никогда я не любил так, как его. Он — мой кумир, мой идеал. И он никогда не будет моим. Почему он такой? Почему мое сердце такое? За что это, боже? За то, что я не верю в тебя?» Что ждет нас впереди?..       — Я хочу, чтобы ты кричал, — говорю я. — Я хочу, чтобы нас слышал весь лес.       — И я, — хрипит Хальсин, оглянувшись.       Его блестящее лицо горит обожанием и вожделением. Глаза сверкают золотом, рот оскален. Животное в гоне, личность вне оков цивилизации. Я целую его, и он кусает меня.       — И я хочу, чтобы ты кричал, — шепчет Хальсин. — Для меня.       — Хорошо. Я буду, — выдыхаю я. — Для тебя.       «Прости. У меня не получится». Когда я вхожу, то стискиваю челюсть. Жар, как температура в лихорадке, бьет в голову. Бедра ноют, руки горят. Хальсин рычит, как зверь. Я скулю, как щенок, и мой член готов взорваться. Весьма прискорбно — забрызгать его греховными ошметками эту невинную поляну. Но в хорошем деле без жертв не обойтись. Я собираюсь погубить возлюбленного — и погибнуть сам. «Маленькая смерть», — скажет Астарион. Его несбыточная мечта. В такие моменты все невысказанное раздражение, вся накопившаяся злость на новоиспеченного друга бурлит, пенится и выходит наружу. Его циничная нежизнь, так похожая на мою, становится противна до рвоты. Я прижимаю Хальсина к своей груди, все это сосредоточие недалекой нежной доброты, и едва сдерживаю слезы. «Ты мой», — думаю я.       — Мой, — вдруг выдыхаю я. — Мой, весь мой. Только мой.       И сдавленно кричу, когда слышу в ответ:       — Твой. Твой, мое сердце. До конца.       «Какая чушь». Ледяная игла протыкает жгучий шар в часто сжимающемся нутре. Сколько всего помещается внутри человека во время оргазма, не правда ли?.. Что ждет нас впереди? Прямо сейчас — несколько мгновений, полных незамутненного блаженства. Липкая кожа, рваные вздохи, тягучая нежность. Утомленные члены — как пристойные, так и нет. Влажные взгляды сплетаются, как и не менее влажные (хоть и более липкие) языки. Куча мала из усталости, тлеющей страсти и новорожденной любви. Иллюзия вечного счастья. «Люби меня, — заклинаю я. — Только меня».       Тщетно. Если я не умру по пути во Врата, если меня не прикончат полчища врагов, если меня не поработит Абсолют, он покинет меня. Мой друид, мой милый Хальсин поцелует меня в щеку, скажет «до встречи» и скроется в густой листве. Сам себе хозяин, хранитель Рощи. Кумир с подточенным пьедесталом. «Я солгал, — хочется сказать мне, пока он закидывает ногу мне на бок и кладет голову на грудь. — Мне не все равно, с кем ты спишь. Мне не плевать, кого ты любишь. Я хочу семью, я хочу, чтобы ты стал ее частью. И был только моим, а я — твоим. Единственным». Мне хочется это сказать, прокричать, прошептать и услышать в ответ: «Так и будет. Все будет так, как ты захочешь». Но это иллюзия. Фальшивая греза. Хальсин стар, принципиален и верен себе. И никакая однодневная любовь с человеческим мальчишкой этого не изменит. Что нас ждет впереди?..       И поэтому я даю ему передохнуть — и снова роняю во влажный камыш, обмытый жарким солнцем. Я ловлю его у берега реки, у каменной стены, у одиноко стоящего дерева, у широкой скалы, у нашей с ним палатки в лагере. Я тискаю его зад, залезаю языком в острое ухо и шепчу тысячи грязных словечек. Я беру, беру и беру его, пока он не выпивает меня досуха и на теле не остается ни одного живого места.       Я запасаю его впрок, чтобы когда он исчезнет, мне хватило до самой смерти. Все-таки что же, что же ждет нас впереди?..