Никто не уходит первым

Коридор общежития на втором этаже пахнет стиральным порошком, старым деревом и чем-то сладким — то ли чьи-то духи, то ли забытая на батарее шоколадка. Томоя возвращается с тренировки в половине одиннадцатого вечера. В спортивной сумке — мокрое полотенце, вторая пара кроссовок и усталость в каждой кости. Он толкает дверь комнаты 204 и замирает. Ю лежит на своей кровати вверх ногами — ноги на подушке, голова свисает с края, тёмные волосы касаются пола. В такой позе он листает телефон, и его родинка под левым глазом сейчас выглядит особенно заметной — будто кто-то поставил точку в конце слишком длинного дня. — Ты живой? — спрашивает Томоя, сбрасывая кроссовки у порога. — Нет — голос у Ю приглушённый, почти мурлыкающий. Он даже не шевелится. — Я призрак. Буду являться тебе каждую ночь и жрать твои запасы протеина. — У меня нет запасов протеина. — Вот именно. Скучный ты. Томоя усмехается, стягивает худи и падает на свою кровать. Матрас жалобно скрипит. Некоторое время они молчат. В коридоре кто-то смеётся — громко, заливисто, сразу узнаваемо. Со Гон, конечно. С ним, судя по звуку, Хару и ещё кто-то. — Они в двеста шестой? — лениво уточняет Томоя. — Ага. Хару сегодня взял чей-то плеер с записями старых джем-сейшенов. Со Гон делает вид, что разбирается в джазе. На самом деле просто орёт, когда слышит саксофон. Томоя поворачивает голову к стене. За ней — приглушённый бас, ещё один взрыв смеха, потом голос Хару, что-то быстро объясняющий. — Надо будет зайти, — говорит он больше для себя. Ю наконец меняет позу — садится нормально, поджимает ноги под себя, трет глаза кулаком как кот. — Ты только душ сначала прими. От тебя потом пахнет, как от спортзала на выездных. — Спасибо, очень приятно. — Не за что. Томоя всё равно идёт в душ не сразу. Он сидит на кровати, смотрит в потолок и слушает, как за стеной живут его друзья, как Ю за спиной тихо напевает что-то себе под нос, как с верхнего этажа доносится ритмичный стук — кто-то репетирует даже в общежитии. Он думает: хорошо. Потом встаёт, берёт полотенце и выходит в коридор. Дверь в комнату 210 открыта ровно настолько, чтобы можно было увидеть щель. Сейта стоит у зеркала, встроенного в шкаф, и поправляет воротник рубашки — идеально белой, отглаженной. Сзади на стуле висит берет. За его спиной кто-то сидит на нижней койке — Томоя не видит лица, только колени, подтянутые к груди, и рукава слишком большого свитера, закрывающие пальцы. — Юки, ты точно не хочешь есть? — голос у Сейты мягкий, тягучий. Он даже не оборачивается, продолжает смотреться в зеркало, но говорит так, будто видит собеседника. — Не хочу, — глухо отвечают из глубины комнаты. — Ты сегодня только батончик съел. — Я не голоден. Сейта вздыхает — едва слышно, но Томоя улавливает движение плеч. Потом поворачивается, и взгляд его случайно падает на дверь. На долю секунды они встречаются глазами. Сейта улыбается — автоматически, как рефлекс, уголки губ поднимаются, глаза сужаются в тёплые дуги. Томоя кивает. Сейта кивает в ответ. Никто не говорит ни слова. И дверь в 210-ю закрывается. Томоя идёт дальше по коридору. За поворотом — душ, плитка, запах хлорки. Он сбрасывает одежду, встаёт под горячую воду и думает о том, что Сейта с его потока, они учатся на одном курсе, но почему-то никогда не разговаривали. Не потому, что не хотят. Просто — не случилось. А сейчас Томоя зачем-то вспоминает его улыбку. Быструю, почти механическую, но почему-то слишком тёплую для автоматизма. Он мотает головой, отгоняя мысль. Не его это дело. Он не знает, что за стенкой, этажом ниже, в комнате 208, происходит совсем другая сцена.

***

Хюи сидит на подоконнике. Окно открыто настежь, и в щель тянет осенним холодом, но ему всё равно — он закутан в капюшон, из которого торчат только нос и глаза. В руках — пустая кружка, которую он забыл помыть ещё утром. — Хюи, закрой окно, — просит Юки с кровати. Он лежит на животе, подперев щёку ладонью, и читает что-то в телефоне. Голос у него ровный, без выражения, как у диктора прогноза погоды. — Не холодно. — Ты дрожишь. — Нет. — Капюшон трясётся. — Это ветер. Юки поднимает глаза от экрана. Смотрит на Хюи долгим взглядом — тем самым, от которого у первокурсников с других этажей мурашки по спине. У Хюи привыкшего иммунитета. — Ты чего? — спрашивает Юки, чуть тише. Хюи молчит. — Ты можешь просто сказать? Чтобы я не гадал. — Нечего говорить. — Ага, — Юки возвращается к телефону, но не читает, а просто водит пальцем по экрану без цели. — У тебя такое лицо, будто ты решил стать частью окна. Стеклом прикинуться. Может, я тебя хотя бы задёргаю? — Не надо. Юки вздыхает — так же, как час назад вздыхал Сейта. Тяжело и чуть устало. Они с Хюи знают друг друга полтора месяца. За это время Юки научился распознавать шесть разных «всё нормально»: от «отвали» до «обними меня, но я не попрошу». Сейчас — вариант номер четыре. «Я сам не знаю, что со мной, но если ты продолжишь спрашивать, я заплачу, и мне будет стыдно». Поэтому Юки не спрашивает. Он просто встаёт, закрывает окно, накидывает на плечи Хюи свой плед — тот самый, клетчатый, который воровал у Сейты в первую неделю — и возвращается на кровать. — Не выключай свет, — говорит Хюи в плед. — Не выключу. — Я ещё не буду спать. — Знаю. — Юки? — М? — Спокойной ночи. — Ещё девять вечера. — Я знаю. Юки щёлкает выключателем на тумбочке. В комнате гаснет верхний свет, остаётся только настольная лампа — жёлтая, тёплая, почти живая. — Спокойной ночи, — говорит Юки. За стенкой грохочет музыка. Кто-то, кажется, включил колонку на полную мощность, и бас пробивает бетон. Хюи улыбается в плед. Первый раз за день.

***

В комнате 206 Хару и Со Гон устроили импровизированный киновечер. На экране ноутбука — старый чёрно-белый фильм, звук почти на минимуме, потому что Хирума (комендантша) уже дважды стучала по батареям. — Он сейчас её поцелует, — предсказывает Со Гон, жуя печенье. — Не поцелует, — возражает Хару, поправляя очки. — Спорим? — На что? — На уборку коридора. — Идёт. Через десять секунд героиня разворачивается и уходит, не обернувшись. — Слабак, — выносит вердикт Со Гон, падая на подушку. — Всё, Хару, ты убираешь. — Я ничего не убираю. Мы спорили про поцелуй. — Нечестно. — Взрослые дяди так не спорят. — Мне девятнадцать, я ребёнок. Хару смеётся — открыто, во весь рот, так, что щёки округляются, и строгая линия бровей исчезает в морщинках. Со Гон смотрит на него, и что-то в груди щиплет. Он не знает, что это. Тёплое, немного неловкое. Он привык, что всё время заботится о настроении других, считывает воздух, подстраивается. А с Хару он просто… есть. Можно громко смеяться, можно упасть на пол, и Хару не скажет «встань, неприлично». Скажет «подушку возьми, чтобы не стучать». — Ты чего залип? — спрашивает Хару, выключая фильм. — Задумался. — О чём? — Соседи сверху опять топают. — Это Ю и Томоя, наверное. — Нет, это другие. Тяжелее топот. — Ты по топоту различаешь людей? — Я много чего различаю, — Со Гон улыбается краешком губ. — У каждого свой звук. Хару смотрит на него и качает головой. — Ты странный. — Ненормальный, — соглашается Со Гон. — Но тебя это не останавливает. — Не останавливает. Они сидят в полутьме, слушают музыку сверху, чьи-то голоса в коридоре, шум воды в трубах. И это — обычный вечер, такой же, как сто предыдущих. Со Гон не знает, что завтра он впервые заговорит с Сейтой. А Хару не знает, что через неделю они с Ю поменяются так, что ни тот, ни другой не смогут притвориться, что ничего не случилось. А Томоя, который сейчас выходит из душа, мокрый и сонный, и наступает в лужу на кафельном полу — он тем более не знает. Он просто идёт в комнату, ругается с Ю из-за того, кто сегодня забыл купить воду, зарывается лицом в подушку и засыпает с мыслью, что завтра будет обычный день. Обычный день. Как будто такое вообще бывает.