пожалуйста, не умирай

Смерть приближается. Дотторе не дурак — и даже если он действительно немного ослеп, боясь не успеть, спеша сделать то, что должно было занять еще век — он не разучился считать. Это последний клон. Он говорит про это Панталоне, когда заканчивает варить очередной эликсир. Банкир закуривает, несмотря на то, что лаборатория полнится легко воспламеняющимися газами, и закатывает фиалковые глаза. — Еще лет восемьдесят, значит, — смеется Феофан. Дотторе улыбается в тени маски. Может быть, добро не победить; может, истина восторжествует, и он вознесется, и божественная тирания прекратится; может, течение времени остановиться — или, пожалуйста, повернется вспять, и не случится ни пустыня, ни тонкое девичье горло под дрожащими ладонями, ни факел, обжигающий лицо, ни мать, кричащая, что ты еретик. Может быть. Но вряд-ли. Дотторе знает это так же точно, что скоро умрет. — Из чего создан новый клон? Почка? Мизинец правой ноги? — спрашивает Панталоне, выдыхая в новое, еще мягкое наощупь лицо дым. Каждый клон — кусочек настоящего Дотторе. — Сердце, — отвечает еретик и натягивает рукав, чтобы скрыть чернеющую ладонь. Новое тело нестабильно. Плоти почти не осталось. Дотторе уже даже не воспоминание, а ощущение. Ностальгия, из которой не взрастить ничего, кроме гнили. Впрочем, и этого достаточно, чтобы сжечь проклятое дерево. — Ах. Не знал, что оно вообще у тебя было, — закашливается Банкир. — Это ничего не стоит, но мне жаль. — Что для тебя концепт, на который не повесить ценник? — смеется уже Дотторе и смотрит на тлеющий окурок между губами Панталоне. Сколько выдержат новые легкие? Смогут ли дотерпеть пока не кончится эликсир? — Тебе же не нравится пустая философия. Но я отвечу, — очередная затяжка, и Панталоне вновь закашливается. — Получается, что бесценный. Доктор и Банкир хохочут уже в унисон. Дотторе знает, что он умрет. Дотторе кажется, что Панталоне знает тоже. — Брось это, — указывает Доктор на мундштук меду тонкими пальцами. — Если бы ты только попробовал. Тебе понравилось, — выдыхает Банкир дым прямо в клюв вороньей маски. — Это тело единственное, что у меня осталось, Феофан, я попрошу тебя не травить и без того слабую плоть, — скалится Дотторе и отступает. Панталоне опять распахивает лиловые глаза; какие же чертовски красивые. Неестественный цвет — это лишь побочный эффект вечной жизни; подарок Дотторе. — Не хочешь — не надо, — говорит Феофан.; спокойно и тихо, делая шаг. Он немного сутулится, и они равняются в росте — их головы находятся идеально друг напротив друга. — Но ты все равно попробуешь. Доктор вскидывает голову резким, нервным движением, когда Банкир цепляет его за подбородок. Длинные пальцы, что заканчиваются черными ногтями, впиваются в новую, еще нежную кожу полумесяцами, и Доктор отступает еще раз, задыхаясь между угрозами и смешками. Он второй. Панталоне… какой он там? Входит в первый десяток или нет? Все, что происходит, происходит только потому что Доктор позволяет, чтобы это происходило. Банкир делает ещё одну затяжку, долгую и почти болезненную, заполняя лёгкие, а затем быстро, неловко, совсем некрасиво, накрывает губы Дотторе своими, выдыхая дым. Чтобы не задохнуться, он все равно, рано или поздно, сделает вдох. Это не поцелуй. Так, юношеская забава между старыми друзьями. Они говорят себе это уже треть столетие. Доктор закашливается и отталкивает Панталоне от себя. — Ну что ж. Минус десять лет, — утирает мужчина демонстративно рот. — Это того стоило, — усмехается Банкир. — До завтра, Зандик. Что есть завтра, когда ты умираешь? — Пока, Феофан.