Boys, boys, boys

Автобус весело подпрыгивал на ухабах, дребезжа стёклами и всем своим старым железным нутром. Ехали неспешно, вытянувшись ровной цепочкой вслед за милицейским УАЗиком с мигалкой — кортеж по порядковым номерам отрядов, как на параде, только пыльном и немного расхлябанном. Все окна были открыты, и ветер врывался в салон — тёплый, пахнущий бензином, полынью и далёким речным илом. Дети тут же занялись привычным делом — галдели, толкались, перекрикивались с задних сидений. Ровный, утробный рёв старого мотора звучал почти умиротворяюще, и Рома с неожиданным облегчением понял, что раздражение, копившееся с самого утра, понемногу отступает. Они с Костей уселись на одно сиденье. Тот ещё в городе, пока все рассаживались, успел нырнуть в свой чемодан и извлёк оттуда книгу. Теперь он читал, чуть отвернувшись к окну, будто и не было вокруг никаких орущих детей. Рома же изучал пейзажи. За стеклом сперва тянулась городская окраина: серые пятиэтажки с облупившейся штукатуркой, разбитый асфальт, ржавые гаражи, расползшиеся по пустырям садовые товарищества с покосившимися заборами. Потом выехали на трассу, и мир вокруг то смыкался плотной стеной в сосновый лес, пронизанный солнечными столбами, то расстилался светло-рыжими, выжженными июлем полями с проплешинами васильков. Горячий воздух дрожал над асфальтом. Рома покосился на соседа: — Что читаешь? Костя поднял голову, поморгал, возвращаясь из книжного мира в автобусный, и улыбнулся — открыто, без тени досады, что отвлекли. — Перечитываю «Защиту Лужина». О такой книге Рома не слышал. — Чего? — он дернул плечом. — Это про что вообще? — Про шахматиста. Человека, который... ну… устроен иначе, чем все вокруг...  — Костя чуть склонил голову, глядя куда-то сквозь Рому. — Он пытается от мира защититься, а мир всё равно находит брешь. Мир слишком любит заявлять, что все должны быть одинаковыми. Я его, этого шахматиста, как-то… очень понимаю. — Ты шахматист, что ли? — зачем-то уточнил Рома. — Я? Нет… — Костя усмехнулся и сложил книгу обложкой вверх. — Это Набоков. Почти что Чехов двадцатого века. У нас его только недавно печатать разрешили. Бабушка как узнала — сразу всю серию скупила. Теперь вот заставляю себя читать медленно, чтобы растянуть удовольствие. Рома кивнул, переваривая услышанное. Фамилия Набоков ничего ему не говорила, а про Чехова он помнил только «Каштанку» из школьной программы. Он вдруг остро почувствовал, что разговор уходит куда-то не туда, на чужую территорию, где он не знает ни одной тропы. И от этого ощущения, смешанного с остатками утренней досады, ляпнул то, что вертелось на языке уже битый час: — А тебе не стрёмно, что дети тебя называют Костиком? Костя в ответ моргнул медленно, по-кошачьи, и улыбнулся уголком рта: — Нет. А почему должно быть стрёмно? — Ну… — Рома осёкся, вынужденный объяснять то, что ему самому казалось очевидным. — Несолидно как-то. Без уважения. Ты же вожатый, взрослый, а они тебе — Костик, как дворовому пацану. Костя опустил взгляд, вздохнул, зачем-то провёл пальцами по обложке книги, а потом снова поднял глаза на Рому. В них плясали задорные огоньки. — Ты же в курсе, что они всем придумывают прозвища? Как учителям в школе. — Ну… наверное. — осторожно согласился Рома. — Знаешь, — он коротко хмыкнул, явно вспоминая что-то забавное, — В прошлом году у нас в первом отряде работали двое парней с физкультурного. Дети отчего-то прозвали их «Ёжик» и «Клёпа». Ну «Ёжик» — понятно, стрижка короткая, волосы торчком. А «Клёпа» — вообще неясно почему. Представь: серьёзный мускулистый дядя, брюнет, шея как у быка, брови домиком и голос как из бочки, и вдруг его называют именем рыжего клоуна из «АБВГДейки». Рома невольно фыркнул, но тут же снова насупился, не желая показывать, что история его задела. — Клёпа, когда узнал, страшно разозлился. — продолжил Костя. — Прямо до красных пятен на шее. Выстроил весь отряд в шеренгу как солдат на плацу и давай отчитывать, втирать им про субординацию, про уважение к старшим, про то, что никакой он не Клёпа. — Костя выдержал паузу, явно наслаждаясь воспоминанием. — И знаешь что? До этого у него ещё был призрачный, теоретический шанс, что прозвище забудется. Но после той пламенной речи его репутация была уничтожена окончательно и бесповоротно. Потому что, когда взрослый человек с лицом грозовой тучи пыхтит «я вам не Клёпа», это уже звучит так, будто он клоун по паспорту. Так и ходил до конца смены — матерящийся себе под нос Клёпа. А дети за глаза передразнивали его «Клёпа — уважение к старшим». Так что, Ром, «Костик» — не самое худшее, что может случиться с вожатым. Рома хмыкнул, представив себе эту картину: набычившийся качок, орущий на строй подростков под сдавленные смешки. Об этом он совсем не подумал, хотя школьное детство услужливо подкинуло памяти собственные примеры: нудного физика Геннадия Семёновича дразнили «Гундос», физрук Марк Степанович навечно остался «Марком Стаканычем», и даже милая биологичка Евгения Фёдоровна ходила в «Евгешках». Тогда всё это казалось обычным, смешным, даже каким-то естественным. Рома тут же решил про себя: смириться заранее, принять любое прозвище с невозмутимым лицом — и малодушно понадеялся, что к нему не прилипнет что-то уж совсем обидное. — А ты в них понимаешь, — кивнул он в сторону галдящих сидений. — Чего у них там творится. — Немного, — пожал плечами Костя. — В педагогическом иногда рассказывают интересные вещи. Правда, не очень часто. Остальное приходится добывать опытным путём. — Значит, учителем будешь? Какой курс? — Четвёртый. — Костя захлопнул книгу, окончательно отложив её на колени. — Почти пятый, если считать по лагерям и практикам. А ты? — Я в автомеханическом. Техникуме. Первый курс окончил. — Ого! — Костя оживился, даже развернулся к нему всем корпусом. — В машинах разбираешься? Рома, наконец-то, почувствовал под ногами твёрдую почву. — А чего в них разбираться, — он небрежно повёл плечом, наслаждаясь моментом. — Механизмы и механизмы. Изучаешь принцип работы — и всё. Двигатель, карбюратор, трансмиссия… Никакой магии. — Всё равно, — Костя покачал головой с каким-то почтительным изумлением. — Тут особые таланты нужны. Я до сих пор названия инструментов путаю. А ты уже целый специалист. — Да какой там специалист… — Рома смутился, но в груди разлилось приятное тепло. Он расправил плечи. — Профессия нужна, — сказал он, повторяя мамину любимую фразу. — Иначе будешь как… — Как говно на заборе. — закончил за него Костя и вдруг подмигнул. — Это моя бабушка так говорит. Не в проруби, а на заборе — что важно. Неуместный предмет в неуместном месте, у всех на виду. Прямо поэтический образ. У неё, знаешь ли, за плечами диссертация по поэзии Серебряного века, она фигни не скажет. Рома фыркнул, ощущая, как его отпускает последнее напряжение. Образ надменного умника, который он успел нацепить на Костю в первые минуты, треснул и осыпался от одной этой фразы. Нормальный пацан оказался. Не выпендрёжник. С ним, пожалуй, и правда можно было потрепаться. За окном проплывали сосны — бесконечные, золотистые от солнца. Впереди маячила какая-то деревенька с покосившейся автобусной остановкой. Жизнь налаживалась.