Boys, boys, boys

Когда Рома вошёл в вожатскую, Костя даже не вздрогнул — так и сидел на кровати со своей книгой, как сидел с ней каждый вечер. Рома привык засыпать под этот шелест страниц, воспринимая его как часть интерьера, но сейчас в нём бурлил боевой настрой. — Забыл что-то? — Костя поднял голову. Рома, улыбаясь, встал напротив него. — Ага, тебя забыл. Гагик отказов не принимает, так что подрывайся. — О-о-о... — Костя прикрыл глаза. — Тем не менее, я пас. Дети сами себя не покараулят, Ром. — Да брось ты, — Рома шагнул ближе, напирая всем своим весом и энтузиазмом. — Ничего с ними не станется. Посидим часок для приличия и вернёмся. Там все наши, музыка, движуха. Чего ты как сыч? Улыбка Кости стала натянутой, почти болезненной: — Я не пойду, Ром. Извини. Но Рому уже несло. Чувствуя себя в этой комнате полным хозяином ситуации, он молниеносно нагнулся и выхватил книгу прямо из-под носа напарника. — А если так? Костя вскочил, мгновенно утратив свою расслабленность: — Ром, ну хватит. Отдай сейчас же. Рома, почуяв азарт, отскочил на шаг. Он скорчил пародийно-умную мину, выпятил нижнюю челюсть и начал демонстративно перелистывать страницы. Это должно было изобразить Костю за чтением. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать какую-нибудь лютую цитату и спросить: «И вот это тебе дороже живых людей?», но сценарий сломался. Между страниц что-то мелькнуло. Глянцевый прямоугольник выскользнул из книги и с тихим стуком шлёпнулся на пол. Рома замер, глядя себе под ноги: на досках лицом вниз лежала полароидная фотография. В ту же секунду изменилось всё. Костя вдруг дёрнулся к карточке всем телом, в этом движении было что-то отчаянное, почти звериное, но Рома сработал быстрее. Он наклонился, подцепил фото и вскинул руку над головой, победно глядя на опоздавшего. — Попался! Вещдок! Он ждал, что Костя начнёт смеяться или попробует отобрать фото в шутливой борьбе. Но вместо этого увидел лицо человека, который только что услышал известие о гибели близкого. Костя побелел так, что стали видны даже мелкие вены на висках. — Кто это там? Девчонка? — Рома ещё пытался удержать интонацию шутки, но голос уже предательски дрогнул. — Отдай, — выдохнул Костя. Это не была просьба, а требование. Он замер в какой-то странной, ломаной позе, и в комнате стало слышно, как тяжело и рвано он дышит. Внутри у Ромы что-то неприятно кольнуло. Это не был вид человека, у которого нашли фотографию зазнобины. Костя выглядел так, будто под ним только что разверзся пол. — Рома, отдай. Пожалуйста, — голос Кости прозвучал тихо, почти бесцветно, но в нём была такая натянутая струна, что шутить расхотелось. — Да ладно тебе, Кость, я ж просто… — Рома начал опускать руку, намереваясь вернуть карточку, но любопытство сработало быстрее здравого смысла. На секунду он развернул снимок к себе. Мир на мгновение потерял резкость. На маленьком квадратике «Полароида» не было никакой девчонки. Там были двое парней, снятые крупным планом. Один — Костя, чуть моложе, с какой-то непривычной улыбкой, которую Рома никогда у него не видел. А рядом — другой, постарше и покрепче, обнимающий Костю за плечи так, что сомнений в характере их близости не оставалось. Они стояли на фоне какой-то живой изгороди и щурились от солнца. Костина голова лежала на плече у незнакомца, и Костя смотрел на него с такой нежностью, которой в мире Ромы между мужиками просто не существовало. Рома застыл. Улыбка окончательно сползла с его лица. Костя уже не пытался выхватить фото. Он просто смотрел на Рому — широко открытыми, мёртвыми глазами, в которых плескался чистый, беспримесный ужас. Так смотрят на палача, когда приговор уже зачитан и обжалованию не подлежит. — Это… — Рома запнулся, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. — Это что ещё за новости? В вожатской внезапно стало очень тесно и душно. — Просто верни, — выдохнул Костя, и в этом звуке было столько горечи, что Роме стало физически тошно. — И забудь, что видел. Пожалуйста. — Это твой… друг? — спросил Рома, и сам понял, насколько жалко и глупо прозвучало это слово в данной ситуации. Каждое движение на фото, каждый наклон головы кричал о другом. Костя промолчал. Он лишь закрыл глаза на секунду, словно готовясь к какому-то прыжку в бездну, и когда открыл их снова, в них уже не было ужаса — только выжженная пустота. А потом снова вытянул руку: — Фотографию, Рома. И книгу. От того, что он произнёс его имя так буднично, Роме стало совсем нехорошо. Как будто между ними только что опустили стекло: прозрачное, тонкое, но непробиваемое. Костя стоял в двух шагах, и одновременно — где-то очень далеко. Рома опустил руку и отдал карточку, следом сунул книгу. Костя взял фотографию осторожно, кончиками пальцев. Сперва посмотрел на снимок — будто Рома мог как-то его испортить, и сразу убрал его обратно в книгу. Потом захлопнул её. Рома следил за каждым движением, не в силах отвести глаз, не зная, чего теперь ожидать. Но Костя просто сел на кровать. Положил книгу рядом с собой. Выпрямил спину. И замер. Как статуя. Уставился куда-то в стену напротив. Именно в стену — так пристально, будто там внезапно появился текст, который нужно было во что бы то ни стало дочитать до конца. Рома стоял посреди комнаты с нелепо опущенными руками и чувствовал себя так, будто его застукали за чем-то мерзким. Хотя это ведь не он… Это у Кости… Мысли путались. Они не складывались ни в одну нормальную фразу. Парень. Обнимает Костю, прижимает к себе. Костя улыбается. Костя смотрит на него так... Так не бывает. Точнее, бывает — Рома, конечно, слышал. Все слышали. Где-то, с кем-то, в страшилках, в грязных анекдотах, в словах, которые произносили вполголоса или, наоборот, выкрикивали на улице как плевок. Но это всегда было где-то там, в мутной чужой далёкой жизни, не имело лиц, не ходило рядом, не смеялось с ним над Ершовым, не рисовало его как «греческого бога», не спало на соседней кровати. А теперь у этого было лицо. Костино. — Кто это? — всё ещё не в силах прийти в себя, выдавил Рома. Костя чуть заметно прикрыл глаза. — Не надо, Ром. Просто иди, куда собирался. — ... — Рома, иди на хоздвор. — Костя, вроде бы, обращался к нему, но смотрел в стену. — Да при чём тут хоздвор? — Тебя. Ждут. И-ди. Через минуту, когда Рома вышел на воздух, его накрыло окончательно. Он постоял несколько секунд, уставившись на лагерь, потом медленно спустился с крыльца и пошёл на хоздвор, уже не чувствуя в себе ни азарта, ни желания идти к Гагику, ни вообще чего бы то ни было, кроме одного: как-то заново собрать голову, в которой всё только что разъехалось по швам. *** — Да не придёт он. — отмахнулся Рома. — А что такое? — не унимался Гагик. — Не хочет он, не в духе, — Рома начал злиться. — Если тебе так надо, то иди и сам спрашивай, а я уже бегал. Гагик вдруг серьёзно и очень внимательно посмотрел на Рому и тихо спросил: — Нормально всё? Ты какой-то нервный. — Нормально, — пытаясь погасить раздражение, ответил Рома, отводя взгляд. — Где там твой хвалёный коньяк? — Ого, — сразу же оживился Гагик. — Коньяк в наличии. Пойдём, — он приобнял Рому за спину и направил в сторону одной из комнат. — Все уже уселись. В комнате между двумя койками были сдвинуты столики из столовой. На них расставили бутылки с коньяком, пластиковые стаканчики, баклахи с лимонадом и разложили всевозможную закуску — как из меню столовой, так и что-то, докупленное в ларьках — шоколадки, бисквитные рулеты, рыбные консервы... На кроватях сидели по трое, и всё оставшееся место занимали сидящие на стульях, позаимствованных в той же столовой. — Рома! Я тебе место заняла! — Нина, разместившаяся в ногах одной из кроватей, похлопала по пустому стулу рядом с собой. Пробираясь между стульями, он машинально протянул руку какому-то незнакомому дюжему парню, вроде бы с кухни. — Николай, — представился тот в ответ. — Тот самый, который сбежал из тюрьмы. — А? — не понял Рома. — Ну дети, — осклабился Николай. — Придумали страшилку, из-за наколок, наверное. И он продемонстрировал Роме внушительных размеров кулак. Над костяшками четырёх пальцев красовались синие буквы: КОЛЯ. — А, точно, — кивнул Рома. — Наслышан. Когда он уселся рядом с Ниной, Гагик представил ему девушек с кухни, но Рома тут же забыл их имена. Он какое-то время удерживал фокус на Алексее, который вдруг изо всех собравшихся внезапно приобрёл для Ромы исключительную важность. Тот что-то говорил своей жене Марине, и та кивала, оба даже не глядели по сторонам. У Ромы от этого вдруг неприятно кольнуло под рёбрами, как от забытой мысли, которую никак не удаётся поймать за хвост. Через пару секунд обзор закрыл Гагик, разливающий коньяк. Рома сидел боком на стуле, локтем упираясь в край столешницы и чувствовал, как нему липнет дешёвая клеёнка. В комнате уже будто выдышали весь воздух: ещё немного, и придётся выходить наружу. Он машинально взял стаканчик с коньяком. Запах тут же ударил куда-то в переносицу, смешался с духотой комнаты, с лимонадом, с консервированной рыбой, с нагретой за день крашеной мебелью. — Дорогие коллеги, друзья, работники кухни, педагогический состав и примкнувшие к ним подозрительные элементы… — начал Гагик. Коля поднял свой стаканчик. — Это ты про меня? — Про тебя отдельно будет, не перебивай. Так вот. Первый тост — за то, что мы прожили неделю и пока никого не потеряли. — Ершова почти потеряли, — вставила Марина, покосившись на Рому. — Наслышаны. — Почти не считается. Это другое. — Гагик обвёл всех взглядом. — За нашу нелёгкую, но благородную работу. За то, чтобы дети выросли хорошими людьми, а мы после этого остались людьми хотя бы приблизительно. — Хорошо сказал! — одобрил Алексей. — Я всегда хорошо говорю, когда мне не мешают. Стаканчики поднялись. Пластик тихо смялся в пальцах. Рома поднял свой, чуть запоздав за всеми. — Ну, за нас, — сказала Нина. — За нас, — повторил он. Рома выпил почти машинально. Коньяк оказался жёстким, сухим, с неприятной сладостью на излёте. Он обжёг горло и разлился внутри тупым горячим пятном. В этот момент Роме показалось, что его сейчас или отпустит, или хотя бы соберёт обратно в одно целое. Он взял с тарелки кусочек зелёного яблока, прикусил. Кислота свела челюсть. В комнате сразу стало громче. Люди будто получили разрешение перестать держать лица. Кто-то потянулся через стол за рулетом, кто-то громко попросил передать шпроты, одна из кухонных девушек рассказывала, как старшая повариха Антонина Семёновна в кладовке застукала какого-то пацана. — Орала, как раненый слон! — хихикала то ли Анна, то ли Алла. — А потом оказалось, что это завхоз временно притащил туда картонный макет пионера — что-то из старого реквизита, ему выкидывать жалко. Я — говорит — ору, а он стоит, я ору, а он стоит! — …я тебе говорю, если завтра опять дадут манку, я объявлю голодовку, — донеслось откуда-то слева. Справа тоже звучали какие-то слова. Рома повернул голову. Нина уже смотрела на него, чуть наклонившись ближе. Она что-то говорила, быстро, с живым лицом, но сначала он только видел, как шевелятся её губы, и не мог уцепиться за смысл. Голос проходил мимо. — …и тогда я ему прямо сказала, что если человек… ты вообще слушаешь? Он моргнул. — А? Что? — Я говорю: ты как будто не здесь, — повторила Нина уже медленнее, вглядываясь в него. — Всё нормально? — Да. Наверное, — сказал он, хотя прозвучало это неубедительно даже для него самого. — Хорошее «наверное», — фыркнула Нина, но не зло. — Я уж решила, ты сейчас лицом в шпроты упадёшь. — Не дождёшься. — он выдавил из себя улыбку. — Вот и отлично. Тогда хотя бы закусывай. Она подвинула к нему тарелку с котлетами, оставшимися от ужина. Рома послушно взял вилку, надел на неё котлету, откусил, но вкуса почти не почувствовал. Всё было будто покрыто тонкой плёнкой: и котлета, и смех вокруг, и собственные руки, которые он видел как-то слишком отчётливо и в то же время будто не совсем своими. Гагик между тем уже входил в раж. Он стоял, опираясь бедром о край стола, и наливал так уверенно, словно это была его личная профессиональная обязанность. — Так, кто у нас пустой сидит? Пустой стакан — это безобразие, это подрыв коллективного духа. — Гагик, подожди, мы только выпили, — сказала Марина. — Марина-джан, мы не «только выпили», мы уже закусили. Это разные исторические эпохи. — Исторические эпохи у него, — фыркнула Нина. — Конечно. Было «до закуски» и «после закуски». После закуски человечество обязано развиваться. — Куда? — спросил Коля. — К лучшему, Коля. В твоём случае хотя бы к условно-досрочному. Все засмеялись. Коля довольно показал кулак с буквами. — Я за примерное поведение. — Вот видите, педагогическая работа уже даёт результаты, — сказал Гагик. — Человек только пришёл с кухни, и через пять минут уже хочет исправиться. Он налил Коле, потом Алексею, Марине, девушкам с кухни. Когда горлышко бутылки дошло до него, Рома сам протянул стаканчик. Нина заметила это. Рома почувствовал её взгляд сбоку. — Ого, — сказал Гагик. — Ромка входит во вкус. — Наливай уже. — решительно отозвался Рома.