Boys, boys, boys

После пикника прошло уже несколько дней, Но Роме казалось, что это всё случилось вчера. Если до этого у него были ещё какие-то смутные, призрачные надежды на то, что его «развернёт» в нужную сторону, теперь он был уверен: он просто бессильно стоит у двери, которую замуровали намертво. Каждое утро начиналось как обычно, а внутри у него с самого пробуждения уже лежало тяжёлое, мутное чувство, с которым надо было как-то прожить до вечера. Он чувствовал вину перед Ниной. В тот день, когда они вышли из воды, в воздухе повисло что-то такое, что не рассеялось ни за едой, ни по дороге обратно. Нина разговаривала с Васькой, с матерью, даже с Аликом, но только не с Ромой. И делала это не холодно и демонстративно, а как раз наоборот: ровно, спокойно, вежливо. От этой вежливости Рома уходил в себя всё сильнее. Когда Нина отошла к реке ополоснуть ноги, мать почти сразу повернулась к нему: — Что у вас случилось? — Ничего. — Рома. Он пожал плечами, глядя в сторону реки, уже темневшей под вечерним солнцем. — Да правда ничего. Но мать, конечно, не поверила. Он почувствовал на себе её взгляд — тревожный, внимательный, тот самый, от которого хотелось немедленно замкнуться ещё сильнее. И хуже всего было то, что сказать ему было нечего. Не объяснишь же: я сам не понимаю, почему мне было так тяжело рядом с ней, почему я всё время думал не о ней. Что не чувствовал, того, что должен был чувствовать. Не объяснишь и того, что в этом «не о ней» было что-то такое, что лучше бы ему было объявить о какой-то смертельной болезни. Обратно они ехали почти молча. Васька ещё какое-то время щебетала про воду, про ракушки, про то, как Алик обещал показать ей удочку, потом и она стихла. Нина сидела у окна, повернувшись к стеклу. Рома видел только её висок, лёгкую прядь у щеки и собственное отражение в тёмном, дрожащем от дороги стекле. После этого они, если и встречались в лагере, сразу отводили глаза. На следующий день зарядил дождь. Развлекать детей в условиях ограниченного пространства — задача для стратегов. Палаты превратились в филиалы игровых клубов и дискуссионных площадок. Кто-то самозабвенно резался в «Монополию», девочки раскладывали пасьянсы и гадали друг другу, кто-то пытался построить карточные домики, которые рушились от малейшего колыхания воздуха, а самые стойкие вели бесконечные разговоры о вечном, глядя в залитые водой окна. Гагик в этой ситуации проявил себя как истинный главнокомандующий. С торжественным видом он извлёк из кладовых запасы настольных игр, которые явно видели еще начало семидесятых, но сохранили весь свой азартный потенциал. Картонные поля с облупившейся краской стали центром притяжения для каждого корпуса. Каждый выход на улицу превращался в эпическое зрелище: дети и вожатые преодолевали дистанцию до столовой, накрывшись всем, что подвернулось под руку. В ход пошли полиэтиленовые пакеты, полотенца и даже перевернутые пластиковые вёдра. Промокшие, смеющиеся и абсолютно счастливые, они влетали в зал, оставляя за собой шлейф из дождевых брызг и бодрого пара. Удивительно, но эти два дня прошли без единого инцидента. Либо общая сырость остудила пыл любителей приключений, либо тесное общение и азарт настольных баталий стали лучшим предохранителем от шалостей. В корпусах воцарилась та редкая атмосфера уютного единения, которая случается только тогда, когда весь мир снаружи надёжно отрезан стеной воды. А Рома всё тонул в своём персональном омуте — мучительно, упрямо, неотвратимо. Он ловил себя на том, что ждёт появления Кости ещё до того, как услышит голос. Что узнаёт его шаги издалека. Что у него внутри всё меняется, стоит только увидеть Костин профиль в дверном проёме или его наклонённую голову над столом. И чем сильнее он старался не думать об этом, тем яснее становились самые мелкие вещи: всё же каким-то образом выгоревшая прядь волос над виском, то, как он щурится, слегка задумавшись, как хмурится, когда что-то не получается, как неловко двигает рукой в гипсе, будто до сих пор не может привыкнуть к собственной скованности. В один из этих дней, перед обедом, когда дождь ненадолго утих, все толклись у столовой и ждали, пока откроют двери, к Роме подошёл Алексей Федоренко. — Слушай, — сказал он, кивнув куда-то в сторону. — А чего это Милькевич всё время трётся с каким-то очкариком? Рома машинально посмотрел туда, куда он кивнул. У скамейки, чуть в стороне от других, действительно стояли Костя и Коля Котов — худой, с торчащими коленками, в его некрасивых очках с толстыми линзами. Коля стоял, опустив голову, и что-то ковырял носком сандалии в земле, а Костя говорил ему что-то негромко, не торопясь, как будто никуда не спешил. — Он не трётся, — сухо сказал Рома. Алексей усмехнулся: — Ну а что тогда? — Просто общаются, — ответил Рома, всё ещё глядя в сторону скамейки. — С Котовым вообще мало кто общается, к нему даже родители не приезжали. Алексей присвистнул, но без сочувствия, скорее из любопытства. — И что? Рома пожал плечами. — Ничего. Переживает, наверное. Ему не понравился собственный тон — слишком быстрый и защищающий, будто Алексей задел что-то его личное. Но, к счастью, тот уже потерял интерес. — А-а, — протянул он. — Ясно. Ну ты посматривай за ними. Мало ли что. И, заметив у дверей столовой движение, тут же подался вперёд вместе с остальными. Во время обеда Рома всё-таки спросил Костю про Колю. Когда первый шум чуть спал и дети занялись едой, Рома наклонился и негромко сказал: — Слушай, а что там с этим… с Котовым? Костя поднял глаза не сразу. — С Колей? — Ну да. Он часто около тебя ошивается. Костя помолчал, словно прикидывал, стоит ли вообще отвечать. — Да ничего особенного, — сказал он наконец. — Просто не очень счастливый ребёнок, которому толком и помочь-то нечем. С ним никто не общается в отряде, хоть я поговорю. — А что к нему никто тогда не приехал? — Мать обещала приехать, и он ждал её до последнего, — Костя чуть повёл плечом, как будто ему самому было неловко пересказывать чужое. — Но она, видимо, запила и забыла. Рома замер с ложкой в руке. — Запила? — Да, мать у него пьёт, — спокойно сказал Костя. — Отец ушёл много лет назад и пропал. Коля сначала не хотел рассказывать — хвастаться тут нечем. Потом всё-таки сказал. Я его еле разговорил. — И что он? — Переживал, конечно. Не столько даже из-за самой матери… — Костя на секунду задумался, подбирая слова. — Хотя и из-за неё тоже. Больше, по-моему, из-за того, что это все видят. Что к другим приехали, а к нему нет. И ещё ему кажется, что его в отряде все ненавидят. Рома нахмурился: — А его что, все ненавидят? Костя усмехнулся уголком рта. — Да кто их разберёт. Они в этом возрасте быстро определяют, кого можно безнаказанно обижать. Ты можешь быть каким угодно: худым или толстым, рыжим или лысым, в очках или без. Но если ты не даёшь жёсткого отпора и за тобой никого нет... то ты обречён. Он тихий и замкнутый. Да ещё и дома беда. Таких быстро назначают изгоями. Рома опустил глаза в стакан с компотом. Красноватая жидкость задрожала от того, что рядом кто-то пробежал. Костя тем временем продолжал, уже чуть мягче: — Он вообще неплохой парень. Просто ему всё время кажется, что если он что-то скажет, получится не так. Поэтому молчит. Рома понимающе кивнул, хотя не был уверен, что Костя заметил этот кивок. Ему вдруг подумалось, что Костя, наверное, замечает всё: и тихих, и отвергнутых, и тех, кто делает вид, будто с ними всё в порядке. И если так, то неужели он не замечает самого главного? *** Вечером, после отбоя, спать не хотелось, и Рома просто лежал на кровати, закинув руки за голову. За окном шёл дождь, ровно и упорно, как будто проверял на прочность стекло, крышу, тишину внутри комнаты. В отсветах уличного фонаря капли распадались на тонкие косые линии, и от этого всё там казалось неясным, смазанным и чужим. Дождь забирал в себя все звуки, оставляя только своё монотонное шуршание. Костя стоял у окна и смотрел в ночь. Не так, как смотрят в поисках чего-то определённого. Скорее так, когда человек позволяет себе на минуту выключить все свои мысли. Рома, повинуясь какому-то неясному порыву, встал, подошёл сзади и остановился совсем близко. — Что ты там разглядываешь? — спросил он тихо. Костя даже не обернулся на его голос. — Ничего, — сказал он. — Просто смотрю. — На что? Костя чуть пожал плечами. — Иногда проваливаюсь в бессмысленное созерцание, — он усмехнулся, но как-то без веселья. — На неодушевлённые предметы вообще проще смотреть, чем на людей. Рома встал сбоку и заглянул в окно. Ночь по ту сторону окна действительно казалась почти пустой. — Почему? Костя подумал. — Для этого не нужен повод. Рома провёл пальцем по прохладному краю подоконника. — А для людей нужен? — Чаще, чем кажется. На несколько секунд между ними повисла тишина. Казалось, что дождь за окном тоже немного затих. — Ты поэтому рисуешь портреты? — спросил Рома, сам удивившись, что сказал именно это. Костя повернул к нему голову. — В смысле? — Ну… если на людей смотреть труднее. — Может, поэтому и рисую, — ответил Костя после паузы. — Когда рисуешь, у тебя есть причина смотреть долго. Это вроде как разрешено. Он поднял руку в гипсе и чуть поморщился. — Только сейчас всё равно толку мало. Не могу нормально держать карандаш. Пальцы совсем деревянные. Он сказал это почти равнодушно, но Рома уловил в голосе то сдержанное раздражение, какое бывает у человека, лишённого привычного дела. — Покажи, — попросил он. Костя, кажется, хотел что-то переспросить, но не стал. Просто повернул к нему руку. Рома взял её осторожно, обеими своими. Гипс был шершавый, тёплый от кожи изнутри. Пальцы у Кости действительно были частично скованы жёсткой повязкой. Рома рассматривал их тщательно, не поднимая глаз. Изящные фаланги, красивые ногти, тонкие костяшки, неровный край бинта, где белизна уже успела потемнеть... Он чувствовал, как Костя смотрит на него. Не просто смотрит — удивлённо, настороженно, может быть, даже слишком внимательно. От этого у Ромы всё внутри замерло так, что он боялся дышать. Но отпустить руку он не мог. — Болит? — спросил он, и его голос прозвучал глуше, чем обычно. — Уже нет. Костя сказал это просто, но не отвёл руки. И в этой неподвижности было что-то такое, от чего у Ромы вдруг из головы исчезли все слова. Ему хотелось сказать: жалко, что ты не рисуешь. Или: я помню твои портреты. Или вообще что-нибудь самое обычное, лишь бы заглушить собственное сердцебиение. Но вместо этого он только осторожно повернул Костину ладонь чуть к свету, будто и впрямь всерьёз разглядывал, как наложен гипс. — Тебе, наверное, совсем тяжело без этого, — сказал он наконец. — Без чего? — Без... рисования. Костя помолчал. — Тяжело, — ответил он. — Когда привыкаешь смотреть на людей через карандаш, без него как-то странно. Рома с трудом сглотнул. — А так… напрямую? — Напрямую ещё страннее. Рому не покидало ощущение, что они говорят не про рисунки. Он всё так же смотрел на Костину руку, ощущая её вес у себя в ладонях. Ему казалось, что если он сейчас поднимет глаза, то либо всё станет ясно окончательно, либо разрушится в ту же секунду. За дверью кто-то прошёл по коридору, но шаги были далёкие, не сюда. Кому-то, видимо, приспичило в туалет. Где-то там, в очень далёкой от этого хрупкого момента лагерной жизни. — Рома, — тихо произнёс Костя. Это было сказано без нажима, простое обращение по имени, которое сразу же стало ответом на все невысказанные вопросы. Рома заставил себя поднять взгляд и встретился с горящими глазами Кости. Губы у него были приоткрыты, а грудь тяжело вздымалась. Рома и сам сейчас дышал с трудом. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Сердце у Ромы пропустило несколько ударов, и вдруг в эту тишину ворвались какие-то посторонние звуки: шаги, приглушённый гомон, а после и нетерпеливый стук в дверь вожатской. Они оба тут же вышли из оцепенения, как застигнутые на месте преступления. Рома быстро метнулся к двери. За ней стоял Воронин. А ещё Камай, Самсонов, Агеев, Ершов, другие парни и за ними — девочки. Целая толпа. У всех были испуганные и виноватые лица. — У нас тут это... — пробормотал Ворона, опуская глаза в пол. — Котов пропал. Нигде нет.