Часть 1
19 мая 2026 г., 02:37
Илья — это сияние. Бесконечное сияние самой яркой звезды. Его на всех хватит, он всех сможет обогреть своим светом.
Илья не знает, что такое остановиться и выдохнуть. Не понимает, что улыбка — это не обязанность. Что улыбаться так светло и искренне — не равно быть искренним.
Как хорошо, что все, кто смотрит на Илью, тоже не понимают этого.
У Ильи внутри так много тяжёлых мыслей, что ни одну из них нельзя думать всерьёз, озвучивать вслух, выпускать наружу. Вдруг, если она вырвется, то станет слишком реальной, и он не сможет с ней справиться.
Чтобы прыгать так, как это делает он, нужно быть лёгким. Не физически, физика давно смягчила свои законы только для него. Нужно быть лёгким внутри. Тяжёлые мысли тянут вниз, к холодной зеркальной поверхности, испещрённой рытвинами и царапинами, на которую больно падать. До синяков, до лёгкого хруста суставов, до ворчания медиков и обеспокоенного взгляда отца. Илье не нравится, когда больно.
Илье нравится, когда ярко, когда внутри клокочет предвкушение, когда вокруг много людей, что смотрят на него с обожанием, когда он сам может дарить свет всем. Каждому зрителю на трибунах и по ту сторону экранов, каждому сокоманднику, фанатам, персоналу, тренерам, медикам, операторам и комментаторам, волонтёрам. Илья весь светится. Светятся его ясные лазурные глаза, его золотые волосы, его зубы, когда он улыбается открыто, тепло, светятся стразы на костюме, когда он поднимает руки и приветствует зал, светятся лезвия его коньков, когда он прыгает, и холодный металл ловит лучи прожекторов, золотом горит медаль в его руках, и в этот момент светятся даже кончики его пальцев.
Не существует второго такого же человека. Иногда он сомневается даже в том, что Илья реален. Человек не может быть таким. Таким всеобъемлющим. Таким сияющим. Таким сильным. И таким эмоциональным одновременно.
Он сам так и не научился быть настолько тёплым. Илья неуязвим, он не раз это доказывал. Илья больше, чем человек. Выше, выше, чем все вокруг. Чем звёзды и президенты, чем актёры и певцы, сколь великими они бы не были. Но он так старательно равняет себя с людьми. Будто спустившийся с Олимпа бог старается слиться с окружением.
Пётр же не Бог. И никогда им станет. Он научился улыбаться. Тепло, чтобы во все тридцать два, чтобы лучики морщинок в уголках глаз, чтобы глаза блестели. Он научился быть всеобнимающим, научился поднимать руки на поклонах с тем особым разворотом ладоней, который говорит "Я люблю вас, каждого, одинаково и без исключения", но держит дистанцию. Он научился прыгать. Высоко, пролётно, чисто, поднимая за собой ледяную крошку. Чтобы сердца людей замирали, чтобы овации звучали громко и долго, благодарно. Он научился быть статным. Держать спину прямо, подбородок — высоко. И ничего, что пока только на льду. Вне льда это не так сильно нужно. Он научился не слышать. "Нестабильный", "И где твоя хвалёная стратегия?", "Да с таким ростом он никогда не сможет нормально прыгать", "Были варианты и получше". Всё это пустое. Всё это не должно ничего значить. Вообще ничего не должно быть значимо, если это сказано не Им. Он научился совмещать в себе всё. Высшее образование, тренировки, фортепиано, всё что угодно, лишь бы все сказали: да, интеллигентный сын интеллигентных родителей. Но вот Богом ему никогда не стать. Он понял это в тот момент, когда один мальчик, что смотрел на него огромными светлыми глазами, вырос в чемпиона мира, а он так и остался запертым в рамках границ своей страны.
Потому что он сам об этом попросил. Где Илья будет улыбаться лучезарно всем, и ему — особенно. Где будет прожигать глазами его шею, выжидая, когда Пётр ошибётся, когда забудет поправить высокий ворот бадлона, когда тональный крем смажет пот, когда он сможет увидеть доказательство своей маленькой победы ночью. Тогда он в очередной раз прыгнет свой чёртов аксель в четыре с половиной оборота. Самый лучший за эту тренировку. И будет улыбаться ещё шире. Светиться ещё ярче. Пока Пётр не ослепнет.
сломать бы нахуй — талией не должен быть лучшим.
Илья заканчивает с рыком. Падает на грудь Петра, пальцами впивается в плечи, царапает их ногтями, по щекам бегут влажные капли и он размазывает их по чужой коже.
Слишком много. Слишком яркие софиты, слишком острые лезвия, слишком громкие зрители, слишком требования, слишком внимания, слишком, слишком, слишком. Слишком скользкий лёд. Слишком холодные глаза напротив. Слишком тёплые пальцы. Слишком нежно перебирают волосы. Слишком горячая ладонь. Слишком крепко прижимает к себе. Кожа к коже. Глаза в глаза. Губы в губы.
У них давно на двоих. Ничто не сближает так, как ненависть.
***
Его улыбка красивая, широкая. Такая широкая, что, кажется, лицо вот-вот треснет. Станет кривым. И обязательно кровь польётся из трещин в коже. Она будет заливать белоснежные зубы, стекать по подбородку на шею, на красивый, безумно дорогой костюм, впитываться в тонкую ткань, течь по плечам, по рукам, по бледным пальцам. И горячие капли будут разбиваться о лёд, въедаться в него алыми прожилками. А он всё ещё будет стоять и улыбаться, неподвижно, также широко, также белозубо, и голубые глаза продолжат лучиться любовью к каждому зрителю. Илья в последний раз поклонился и поехал со льда. Наваждение спало, и Пётр мотнул головой, прогоняя глупое видение. Уже не впервые такое. Иногда он видит его на льду таким. Когда Илья падает, ему кажется, что лезвие рубануло по ноге, и кровь вытекает на лёд, заливается в рытвины. Пока Илья не встаёт как ни в чем не бывало. Или иногда Петру кажется, что Илья влетает в борт, и кровь хлещет из пробитой костью руки. Илья лежащий на льду с разбитой головой после неудачного сальто, и золотые волосы, пропитавшиеся красным. Илья с пальцами, отрубленными коньком. Илья и кровь, кровь, кровь. Петру кажется, он хочет, чтобы эти видения были правдой. Потому что признать, что в такие моменты сердце пропускает удар, а в животе узлом скручивается паника, и пальцы начинают дрожать, и Пётр прячет их в карманы олимпийки — нельзя. Потом Илья встаёт. Наваждение лишь наваждение. Бредовые картинки, подкинутые отравленным ненавистью мозгом. Когда Илья встаёт, тугой узел паники медленно развязывается, уступая место облегчению, которое Пётр ненавидит в себе. Он вообще ненавидит себя в такие моменты. Успокаивает себя тем, что ему жаль психику зрителей, что у Ильи всё ещё есть родители, и они не виноваты в том, что Илья Малинин их сын, что трагедия на олимпийских играх не пойдёт на пользу никому, включая самого Петра. Страх, что Илья действительно расшибется на льду — это всё ещё эгоистичный расчёт. Не более. До тех пор, пока Пётр сам в это верит.***
Пальцы Петра сжимаются на шее Ильи. Илья стонет, его пальцы сжимают простыни. Пётр думает, что сейчас мог бы сжать руку сильнее. Илье будет больно. Он будет задыхаться. Биться в конвульсиях под Петром, задохнётся и умрёт с его членом в заднице. Тогда золото будет ближе. Ближе на целого Илью Малинина. Значительный шаг. Но вместо этого он лишь продолжает вколачиваться в него. Илье хорошо, словами не передать, как. С Петром никогда не было скучно. Пальцы с шеи скользят выше, ведут по губе, зарываются в волосы, сжимают пряди больно, на секунду кажется, что он хочет выдрать клок волос вместе с кожей, но всего секунду. Затем пальцы расслабляются, перебирают золотые кудри, губы скользят по коже нежно, оставляя влажные поцелуи, пока сам Пётр вбивается в него так, что каждый толчок выбивает воздух из лёгких. Почти больно. Приятно до одури. Так как надо. Секс с Петром — всегда на грани. Грань жестокости и нежности, когда утопаешь в любви, захлёбываешься ею, когда хочется ближе, сильнее, больше, чтобы вжаться в него ещё, чтобы оказаться в нём, раствориться, чтобы до синяков на тонкой светлой коже, так близко, чтобы ребра треснули, чтобы сердце под ними стало ближе, осязаемым, доступным, чтобы слилось с его собственным, чтобы принадлежало только ему, Илье Малинину. Потому что он заслужил. Это лучше, чем золото. Признание всего мира у него уже есть. Любовь судей, фанатов, семьи и друзей, да даже признание других спортсменов. Любого. Они все будут смотреть на него с обожанием, с блестящими глазами и открытыми ртами. Они будут ставить баллы чуть выше заслуженных. Они будут ждать его у выходов после соревнований в надежде на автограф, они будут пересматривать трансляции, восхищаться любыми его глупостями, обожать его котов и платить любые деньги за шоу с его участием. Любые. Даже самые баснословные. Он легко добьётся признания кого угодно. Кроме этого холодного русского фигуриста, который даже трахается с каменным ебалом. И Илья готов сделать всё, чтобы выбить из него эмоции. Он тянет Петра на себя, и тот поддаётся. Илья целует, прикусывает губу, чувствует вкус крови. Соль и железо. Губа потом припухнет, и Гуменник будет стыдливо закусывать её на льду, будто пытаясь оправдаться. Перед самим собой конечно же, потому что всем остальным очевидно плевать. Пётр стонет и пытается перехватить инициативу, быть первым и здесь, отомстить, но Илья усмехается в губы легко, с ноткой издёвки, и разрывает поцелуй. Ведёт носом по шее, касается губами легко, нежно-нежно. И также нежно втягивает кожу. А затем вгрызется в шею. Высоко. Слишком высоко, чтобы ворот костюма мог скрыть этот укус. Пётр осознаёт не сразу. А когда понимает, отстраняет, почти отрывает от себя за плечи, с рыком утробным. Смотрит зло, дышит глубоко и загнанно, и Илье кажется, что сейчас кулак прилетит в скулу. Потом в живот. В пах, может. Хотя нет, туда не посмеет. Но Пётр не двигается. Глаза застилает поволока гнева, и Илью роняют на простыни, переворачивают на живот, входят резко и вбиваются с остервенением. Пальцы скользят сквозь пряди легко и плавно, вжимают голову в подушки резко. Кажется, что череп лопнет. Пётр над ним дышит рвано и быстро. Не смеет стонать. Но Илья каждой клеточкой чувствует его злость. Кажется, что сейчас Пётр способен его убить. Илья доволен. Илья старался. То, как Пётр будет прятать это недоразумение — не его проблема. А хочется, чтобы не прятал. Чтобы идеальной репутации сына священника пришёл конец. Пётр кончает и срывается на хриплый стон, который тут же прячет в волосах Ильи, зарывается в них носом, целует в макушку. Прижимает Илью к себе как последнее ценное, что осталось в мире. Сорвался. Снова сорвался. Глупый-глупый Петя. Каждый его срыв — маленькая победа для Ильи. И пусть не на льду — перекатать нейтрального без места и рейтинга может каждый. Украденная у ненависти нежность в сто крат ценнее.***
Утро. Снова утро. Он открывает глаза. Странно ясно. Будильник ещё не звенел. Кажется, что он вообще не спал. Просто закрыл глаза и открыл их спустя несколько часов. Только вот он не помнит, как закрывал их вчера. Смотрит в потолок. Белый, натяжной, глянцевая поверхность, натянутая наскоро, изгибается лёгкими складками, в которых кривится его отражение. Кривится его лицо. Как вчера. Когда он вбивался в него, когда ненавидел, ненавидел, хотел сделать больно, уничтожить, унизить, выбить из Ильи его идеальность. Не смог. Трёт глаза, ледяной водой пытается смыть с лица прошлую ночь. То спокойствие, которым она закончилась. Ту улыбку, которую он прятал в волосах Ильи. Лицо в зеркале осунувшееся и какое-то не такое. На шее багровеет след. Высоко. Слишком, чёрт возьми, высоко. Лиза скроет его молча, не спрашивая, но немой укор, смешанный с пониманием выносить сложнее кучи вопросов. Но это позже. Сейчас нужно собрать себя в хоть какое-то подобие человека. Тратить себя на ненависть он будет потом. На тренировке, на которой они вновь окажутся вместе на льду. Потому что так совпало.***
Проиграл. Он проиграл. Себе. Мише. Грёбаным японцам. Спорту. Миру. Ему. Ненависть захлёстывает с силой многометровой волны, и она обрушивается на берег, размывает остатки хоть какой-то выдержки, переворачивает мысли, смывает границы, и Илья срывается. В номер Петра он входит без стука. Дверь открыта — его ждали. Даже сейчас чёртов Пётр Гуменник первый. Уже просчитал его действия, уже понял, что Илья явится, не сомневался в этом ни секунды. Он сидит на кровати, даже не смотрит на вошедшего, что-то печатает в телефоне. Лицо сосредоточенное, освещённое только светом от экрана. Пётр поднимает взгляд на Илью только когда щёлкает замок. Простой жест предосторожности — свидетели им точно не нужны. Но от взгляда на Илью перехватывает дыхание. Будто Илья запер его. Их двоих в одном маленьком пространстве без права выйти. Без правил. Будто это клетка, а не его комната. — Злишься? Необходимо хоть что-то сказать, потому что атмосфера в комнате накаляется, кажется, что волосы Ильи сейчас начнут искриться. Воздух сгущается. И света от огней Милана в окне становится недостаточно. — Безумно. — Сам виноват. — А ты? Ты злишься? Мог сейчас сидеть с медалью на шее. — Я выше тебя. Этого мне достаточно. Достаточно знать, что не такой уж ты и золотой мальчик. Илья больше не отвечает. Рычит и срывается с места, почти падает на Петра, усаживается на его бёдрах и сжимает шею, впивается в губы, кусает их, пока не чувствует привкус крови. Пётр пытается сбросить его с себя, но Илья сильнее. По крайней мере, сейчас. Когда в крови адреналин и чистая злость. Он перехватывает руки Гуменника, сжимает запястья с такой силой, что останутся синяки, но в этот момент Пётр перестаёт бороться. Перестаёт двигаться, смотрит заворожённо на чужое перекошенное лицо, на зловеще горящие в темноте лазурные глаза. Сейчас Илья может всё. Задушить, перегрызть глотку, выдрать сердце, сломать ноги — всё, лишь бы Пётр не встал никогда больше, лишь бы никогда не забрался выше, чем он. Ни растяжки, ни времени на привыкание, ничего — Илья седлает его, не давая Петру двигаться, касаться, лишая права хоть на какой-то выбор, причиняя боль обоим. Себе, наверное, даже большую. Но боль сейчас правильная, пьянящая, заставляющая забыть обо всём — об этом чёртовом дне, о Милане, о катке, об отце, о восьмом месте. Даже о том, что Пётр выше. Потому что сейчас не так, сейчас Пётр под ним, пытается не стонать, потому что не разрешали, пытается не трогать, потому что знает, что его оттолкнут. Потому что Илья ведёт, потому что Илья первый, и это правильно. Потому что этот высокий русский выскочка с изящными, самыми красивыми руками, с выверенными, идеальными движениями, с мягкими волосами, в которых приятно путать пальцы, с длинными ногами и тонкой —***
Пётр — это сияние. Сияние самого чистого льда в свете солнца. Тепла в нём едва хватает даже на него самого, но ему и не нужно. Он должен быть таким. Ледяным принцем с аристократичными руками. С тонкой бледной кожей, на которой, оказывается, легко остаются синяки. С идеально прямой спиной, будто в позвоночник вколотили стальной стержень. С глазами, которые лучатся холодом. Возможно, однажды туда попала льдинка морозной царицы из сказок, которые мама читала в детстве. Непрошибаемое спокойствие, в которое иногда хочется окунуться. От него веет чем-то надёжным. Нелегко пробиться сквозь эту броню изо льда, но попав внутрь — тебя не выпустят просто так. Но тебе захочется остаться. Он улыбается сдержанно, мягко, чтобы всем вокруг стало теплее. Держит руки с тем особым разворотом, который будто говорит: "Я признателен каждому присутствующему". Природная стать сквозит в каждом его движении, в каждом шаге, в каждом прыжке. Даже в каждом падении. И морщинки вокруг его глаз хочется аккуратно сцеловывать. Он создан для дворцов, и пусть лишь ледовых. На льду он король, который знает, что всё здесь принадлежит ему. Каждый сантиметр катка, каждый луч света, взгляд каждого зрителя, тренера, медика, оператора, комментатора и волонтёра. Объектив каждой камеры. Когда он на льду — никто и ничто не сможет поколебать его уверенность. В собственных силах, собственных ногах и руках, в лезвиях его коньков, в крепости шнурков на ботинках, в безусловном обожании каждого присутствующего. Не существует второго такого же человека. Иногда он сомневается даже в том, что Пётр реален. Человек не может быть таким. Таким всеобъемлющим. Таким сияющим. Таким сильным. И таким холодным одновременно. Он сам так и не научился быть настолько статным. Пётр неуязвим, он не раз это доказывал. Пётр больше, чем человек. Выше, выше, чем все вокруг. Чем звезды и президенты, чем актёры и певцы, сколь великими они бы не были. Но он так старательно равняет себя с людьми. Будто сказочный принц вышел из своего замка и старается слиться с окружением, чтобы увидеть, как живут простые люди в его королевстве. Илья же не Король. И никогда им станет. Он научился быть серьёзным и осознанным. Чтобы катать программы не только про лёгкость. Чтобы зрители плакали, глядя на него. Он научился быть чувственным, улыбаться каждому, каждому одинаково ярко светить. Он научился прыгать. Высоко, пролётно, чисто. Чтобы люди смотрели и не понимали, как. Чтобы их сердца замирали на каждом его прыжке. Чтобы они верили в то, что он на всё способен. Чтобы семь четверных в произвольной, чтобы первый в истории аксель в четыре с половиной оборота. Чтобы каждый думал, что однажды он точно прыгнет пять. Он научился держать спину прямо, подбородок — высоко. Смотреть пронзительно. Видеть всех. Он научился не замечать. Завистливые взгляды, грубые слова, пренебрежение и разочарование в чужих глазах. Скандальные заголовки статей в соц сетях и ядовитые комментарии. Всё это пустое. Всё это не должно ничего значить. Вообще ничего не должно быть значимо, если это сказано не Им. Он научился совмещать в себе всё. Друзей, тренировки, музыку, хобби, семью и открытость. Научился казаться искренним. Лишь бы все сказали, что таким и должно быть лицо поколения, кумир миллионов, настоящий сын чемпионов. Но вот Королём ему никогда не стать. Он понял это в тот момент, когда один мальчик, на которого он смотрел своми огромными светлыми глазами, вырос и снова победил его, даже в нейтральном статусе, даже с шестого места, а он так и остался в низах таблиц, где никто не станет искать кого-то достойного. У них давно на двоих. Ничто не приводит к любви быстрее, чем ненависть.
