Вопрос.

Перерыв на матчи сборных. Отель сборной Испании, пригород. Вечер. --- Интервью вышло утром. Короткое, всего на семь минут, в перерыве между тренировками. Пау сидел в белом кресле, заложив ногу за ногу, и отвечал на дурацкие вопросы: кто самый смешной в раздевалке, кто лучше всех поёт, кого позвал бы на необитаемый остров. А потом этот вопрос: «Если бы тебе пришлось драться, и ты мог бы взять с собой одного человека из команды — кого выберешь?» Пау тогда усмехнулся, почесал переносицу и сказал без паузы: «Гави. Потому что он настоящий воин. Он не отступит никогда, даже если его убьют. С ним я чувствую себя в безопасности». Интервью посмотрели все. Разумеется, Гави тоже. Отель сборной погрузился в тот странный вечерний час, когда тренировки уже закончились, а ужин ещё не начался. Коридоры гуляли эхом редких шагов. Где-то внизу хлопнула дверь лифта, послышались голоса — и снова стихли. Сосед Пау по номеру, Марк Берналь, ушёл на массаж к физиотерапевту полтора часа назад и до сих пор не вернулся. Пау сидел на кровати, поджав ноги, в наушниках, листая телефон — бездумно, просто чтобы убить время. За окном уже зажигались оранжевые фонари, и их свет падал на белые простыни неровными полосами. Он не услышал шагов за дверью. Не услышал щелчка замка — потому что играла музыка. А потом дверь с силой распахнулась, и в номер ворвался Гави. Пау почувствовал его раньше, чем увидел: резкое движение воздуха, запах мяты и геля для душа, напряжение, которое всегда висело вокруг Гави как электрический ток. Он поднял голову, снимая наушники, и в ту же секунду Гави выхватил их из его рук, швырнул на тумбочку так, что пластик жалобно звякнул. — Ты — рявкнул Гави. Голос низкий, сорванный, будто он уже час кричал в подушку. Пау медленно убрал телефон. Посмотрел на Гави спокойно, без тени страха. Он давно привык к этим вспышкам — Гави всегда был как порох. Искра, и взрыв. Обычно через минуту само проходит. — Что я? — спросил Пау тихо. — «Настоящий воин», — Гави скопировал его интонацию с такой злой, ядовитой насмешкой, что у Пау кольнуло под ложечкой. — «Не отступит, даже если убьют». Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — Я сказал правду, — Пау медленно поднялся с кровати, оказавшись выше Гави на добрых десять сантиметров. Но он не использовал этот рост — наоборот, чуть ссутулил плечи, опустил взгляд, чтобы не давить. Он знал: сейчас главное — не провоцировать. — Правду?! — Гави шагнул вперёд и ткнул его пальцем в грудь, и Пау почувствовал, как ноготь впивается в кожу через тонкую ткань белой футболки. Больно. Остро. — Теперь вся страна надо мной ржёт! «Ой, Гави, ты наш защитник, ты наш воин, ты за Паулито горой!» Я не твоя собака, понял? — Я и не говорил, что ты собака, — Пау сделал полшага назад, но упёрся в край кровати. — Гави, послушай.. — Нет, это ты послушай! — Гави схватил его за футболку обеими руками, сжал ткань в кулаках, притянул к себе так, что их лбы почти соприкоснулись. Пау чувствовал его горячее дыхание на своих губах, видел, как расширены зрачки, как дергается мышца под левым глазом. — Ты не имеешь права так обо мне говорить. Ты не имеешь права меня называть... своим. Он запнулся. Глаза блестели — от злости, от чего-то ещё, что Пау не решался назвать. В груди у Пау что-то сжалось. Ему было страшно — не физически, потому что Гави никогда не бил первым по-настоящему, — а за самого Гави. За ту боль, которая пряталась за этой яростью. Он медленно поднял руки и мягко накрыл ими кулаки Гави. Сжал — не сильно, а согревающе. Как будто хотел передать через пальцы: я здесь, я не враг. — Тише, — сказал он самым спокойным, самым тёплым голосом, на который был способен. — Не надо меня успокаивать! — Гави дёрнулся, пытаясь вырвать руки, но Пау держал крепко, но не больно, не сковывая — просто удерживая контакт. — Не надо быть со мной добрым, понял? Если ты думаешь, что я сейчас растаю от твоих нежностей.. — Я не жду, что ты растаешь, — перебил Пау, чувствуя, как голос начинает дрожать от напряжения. — Просто хочу, чтобы ты перестал кричать. Пожалуйста. Марк скоро вернётся. — А мне плевать на Марка! — Гави рванулся сильнее, вырвал одну руку, оттолкнул Пау в грудь так резко, что тот не удержал равновесия, сделал шаг назад, споткнулся о край кровати и сел. Гави навис над ним. Теперь он был сверху — ниже ростом, но в этой позе казался огромным, заполняющим собой всё пространство. — Ты думаешь, если будешь тихим и спокойным, я успокоюсь? — Он дышал тяжело, прерывисто. Каждое слово вылетало с рыком. — Нет. Ты меня бесишь ещё больше. Ты. ты стоишь там и смотришь на меня как на.. как на проблему, которую надо решить. «Тише, Гави, всё хорошо». Ничего не хорошо! Я не проблема, Кубарси! — Я не смотрю на тебя как на проблему, — Пау попытался в последний раз. Он протянул руку — медленно, осторожно, чтобы не спугнуть, — к щеке Гави. Хотел просто коснуться. Просто показать, что он здесь. Что он не боится. Что он принимает его любым. Кончики пальцев почти коснулись скулы — горячей, влажной от пота после душа. Гави перехватил его запястье на полпути. Сжал. Не так, как Пау сжимал его кулаки — мягко и удерживая. Нет. Гави сжал так, что кости внутри запястья заскрежетали друг о друга. Больно. До слёз. Пау почувствовал, как заболел сустав, и закусил губу, чтобы не вскрикнуть. — Не трогай, — прошипел Гави. Глаза сузились, губы скривились в оскале. — Не пытайся меня успокоить. Это не сработает. Пау посмотрел на своё зажатое запястье — побелевшие пальцы Пабло, красные полосы от ногтей на коже. Потом поднял глаза. В лицо. Прямо в эти горящие, дикие, испуганные глаза. И что-то в Пау переключилось. Он вдруг понял с кристальной ясностью: всё. Никакие слова, никакие прикосновения, никакая нежность не пробьют эту броню сейчас. Гави не хотел быть успокоенным. Гави хотел… не Пау не знал, чего хотел Гави. Может, выплеснуть всё до дна. Может, разбить что-нибудь. Может, разбить самого Пау. И Пау вдруг стало всё равно. Не от усталости. От принятия. Он выдохнул. Медленно, глубоко, всем телом. Расслабил плечи, которые сам не заметил, как напряг. Отпустил напряжение в челюсти, в шее, в руках. И перестал сопротивляться. Не физически — он и так не сопротивлялся. Внутренне. Перестал искать нужные слова. Перестал тянуться к Гави с утешением. Перестал надеяться, что сейчас этот ураган утихнет сам собой. Он просто… поддался. Отвёл взгляд в сторону — не в пол, не вызывающе, а куда-то в стену, где висела унылая картина с пляжем. Сказал тихо, почти без интонации: — Хорошо. Я не буду тебя успокаивать. Гави замер. Рука на запястье чуть ослабла. — Что? — Ты сказал — не пытайся, — Пау говорил ровно, будто констатировал погоду за окном. — Не буду. Делай что хочешь. И он опустил голову. Не покорно, не с вызовом — просто перестал поддерживать зрительный контакт. Откинулся назад на кровати, опираясь на локоть. Запястье другой руки всё ещё было зажато, но Пау не дёргался. Не пытался освободиться. Он лежал перед Гави — расслабленный, открытый, молчаливый. Как пустая комната, в которую можно войти и сделать всё, что угодно. Никаких больше «тише». Никаких «пожалуйста». Никаких касаний. Только тело. Только принятие. Только тишина. Гави моргнул. Сглотнул. Этот новый Пау — молчаливый, доступный, без единой попытки что-то изменить или направить — сбил его с толку сильнее, чем любые слова и объятия. Он ожидал всего: слёз, криков, сопротивления, нового витка уговоров. Но не этого. Не абсолютного, ледяного спокойствия. — Ты… — начал Гави и не закончил. Потому что понял: всё. Стена, которую Пау пытался выстроить из нежности, рухнула. Перед ним был просто Пау. Который не будет его останавливать. Который не будет его жалеть. Который просто есть — и позволяет делать всё, что Гави захочет. И Гави сорвался. Он набросился на Пау — не как раньше, с криками и проклятиями, а молча. Сбросил его на спину, навалился всем телом, вжал в матрас. Вцепился в волосы — дёрнул, заставляя запрокинуть голову, открыть шею. Впился в губы — грубо, почти до крови, разрывая поцелуй с такой злостью, будто хотел стереть с них все те мягкие слова, которые Пау говорил раньше. Пау почти не издавал звуков. Почти. Сначала он закусывал губу так сильно, что на язык попала свежая кровь. Но когда Гави особенно жёстко вжал его в матрас, впившись зубами в шею, из груди Пау вырвался тихий, сдавленный стон — скорее выдох, чем голос. Короткий, как всхлип, тут же задушенный. Гави замер на секунду, поднял голову, но Пау не открыл глаз. Только дышал чаще, и каждый выдох теперь звучал — лёгкое мычание, почти мурлыканье, но болезненное. Не просьба остановиться. Не мольба. Просто воздух, который нашёл выход. Дальше — больше. Гави словно проверял границы: кусал сильнее, сжимал бёдра до синяков, стягивал футболку и кидал — не глядя, куда она летит. Прижимал Пау к кровати с такой силой, что пружины скрипели. И Пау отвечал короткими, разбитыми звуками: то тихий вдох сквозь зубы, то приглушённый стон, когда боль становилась острее. Ни разу — крика. Ни разу — слова «хватит». Только эти маленькие, почти стыдливые шорохи голоса, которые Гави ловил ушами. В какой-то момент, когда особенно сильно прижгло ключицу, Пау всхлипнул — один раз, отрывисто, и тут же замер, словно сам испугался этого звука. Гави дёрнулся, посмотрел в лицо — но Пау не плакал. Глаза были сухими, только нижняя губа дрожала. — ..продолжай, — выдохнул Пау так тихо, что это прозвучало как последний вздох. И Гави продолжил. Он работал молча. Кусал, тискал, оставлял следы пальцев на талии, влажные дорожки на животе. А Пау лежал под ним — руки безвольно раскинуты, глаза полуприкрыты, грудь вздымается. Ни одного жеста в ответ. Он не гладил Гави по спине. Не шептал утешений. Не пытался перевернуть или обнять. Он просто был — податливый, тёплый, живой — под чужими грубыми руками. И эта его полная, абсолютная пассивность, смешанная с тихими, сдавленными звуками, действовала на Гави сильнее, чем если бы Пау кричал и вырывался. Потому что в ней не было покорности жертвы. В ней было что-то другое. Что-то, от чего Гави хотелось то ли разрыдаться, то ли разбить всё вокруг. — Почему ты оттолкнешь? — голос Гави сорвался на хрип. Пау посмотрел на него. Тихо, почти беззвучно: — Не хочу. Гави сжал челюсть так сильно, что желваки заходили ходуном. Потом резко опустил голову на грудь Пау, спрятал лицо в ложбинке между ключиц. Не кусал больше. Не терзал. Просто замер, тяжело дыша, вжимаясь в Пау всем телом. И Пау.. Пау всё ещё не двигался. Не обнимал. Не гладил. Потому что он обещал не успокаивать. И держал слово. А потом Гави поднял голову. Его глаза были красными — то ли от злости, то ли от слёз, которые он никогда не позволил бы себе. Он посмотрел на Пау сверху вниз, словно видел его в первый раз. — Ты ненормальный, — прошептал он. Пау чуть заметно, едва заметно улыбнулся. Не торжествующе. Не нежно. Просто… констатируя факт. — Возможно, — так же тихо ответил он. — Ты всё равно хуже. Гави шумно выдохнул, но не сполз с Пау. Остался на нём, тяжело дыша, уткнувшись лбом в плечо. Они лежали в тишине. Минуту. Две. Пять. Но всё же Гави медленно поднялся, поправил толстовку, оглядел Пау — растрёпанного, покусанного, но спокойного. — Синяки прикроешь. — Прикрою. Гави двинулся к двери. На пороге обернулся. — В следующий раз не впускай и не давай повод. Пау слабо усмехнулся. — Ты сам ломишься. Гави фыркнул, толкнул дверь. И вышел.