Музыка и Кровь

Рождественский сочельник выдался ясным и морозным. Париж, укутанный снегом, сиял огнями: в каждом окне горели свечи, с каждого угла доносились обрывки рождественских гимнов, и даже вечно хмурые консьержи позволяли себе улыбнуться. В доме Густава Даэ готовились к празднику с размахом, какого эти стены не видели со дня смерти Катрин. Кристина хлопотала на кухне с самого утра. Густав занимался украшением гостиной: развешивал еловые ветки, зажигал свечи и ворчал, что рождественский венок криво висит. Мара, всё ещё слабая, но уже способная сидеть, помогала ему советами с дивана — и её советы были неизменно точны. — Левее, — говорила она, и Густав послушно передвигал венок левее. — Ещё чуть-чуть. Вот. Теперь идеально. — Откуда вампирша знает, как вешать рождественские венки? — ворчал он, но без злобы. — Я была смертной тридцать лет, Густав. И каждое Рождество вешала венок над дверью ткацкой мастерской. — Ткацкой мастерской, — повторил он задумчиво. — Вы мне почти не рассказывали о своей смертной жизни. — Расскажу, — пообещала она. — Когда-нибудь. В спальне наверху Далия спала в колыбели, которую Густав собственноручно сколотил из старой дубовой доски. Кристина заглянула к ней, проверила, дышит ли, поправила чёрную шаль и тихо прикрыла дверь. Эрик стоял в коридоре, ожидая её. — Ты устала, — сказал он. — Я счастлива, — поправила она. — Это разные вещи. — Для смертных — часто одно и то же. — Тогда пусть будет приятная усталость. Он взял её руки в свои и поднёс к губам. — У меня для тебя подарок, — сказал он. — Но я вручу его позже, когда все соберутся. Сейчас я жду Надира. Мы договорились встретиться до ужина. — Надир приедет? — Кристина просияла. — Я думала, он всё ещё в отъезде! — Вернулся вчера. Я послал ему записку. — Эрик помолчал. — Мне нужно кое-что с ним обсудить. — Что-то важное? — Очень. Надир-хан явился за час до ужина, закутанный в дорожный плащ, с саквояжем в одной руке и бутылкой старого арманьяка в другой. — Вы привезли арманьяк! — воскликнул Густав, принимая бутылку. — Надир, вы знаете толк в праздниках. — Я знаю толк в напитках, — поправил перс. — А праздники — это всего лишь повод их открыть. Эрик ждал его в маленькой гостиной, которую Густав выделил под «библиотеку» — комнатушку с парой книжных шкафов и старым креслом. Когда Надир вошёл, вампир стоял у окна, глядя на падающий снег. — Ты хотел поговорить, — сказал Надир, закрывая дверь. — Да. — Эрик обернулся. — Садись. Перс опустился в кресло, а вампир остался стоять, прислонившись к подоконнику. В неверном свете свечей его маска казалась почти частью лица. — Я хочу сделать Кристине предложение, — сказал он без предисловий. Надир не удивился. — Я ждал этого. — Давно? — С того дня, как ты впервые заговорил о ней не как об ученице. — Перс откинулся в кресле. — Ты уверен? — Я не был ни в чём уверен четыре тысячи лет, — ответил Эрик. — Но в этом — уверен. — Она смертна. — Я знаю. — Она состарится. Умрёт. — Я знаю. — Эрик отвёл взгляд. — Мы говорили об этом. Она не хочет обращения — пока. Возможно, никогда не захочет. Но я готов любить её всю её человеческую жизнь, если таков будет её выбор. Лучше пятьдесят лет с ней, чем вечность без неё. Надир молчал, покручивая перстень на пальце. Потом спросил: — А как же Далия? — Далия останется с нами. Кристина уже считает её дочерью, а я... я никогда не думал, что стану отцом. Но теперь, кажется, стал. — Он слабо усмехнулся. — Странно звучит, да? Вампир, его смертная невеста и младенец с красными глазами. — Звучит как начало легенды, — поправил Надир. — Я знаю легенды. Эта — хорошая. — Значит, ты одобряешь? — Я одобрял тебя с тех пор, как ты не убил меня в Персии, хотя я дал тебе для этого все основания. — Перс встал и положил руку на плечо Эрика. — Ты изменился, мой друг. Раньше ты требовал любви. Теперь ты готов отдавать. Это редкий дар. — Ты становишься сентиментальным, — проворчал вампир. — Рождество, — развёл руками Надир. Вечером в гостиной собрались все. Густав, надевший ради праздника свой лучший сюртук, сидел во главе стола. Рядом с ним, в кресле, закутанная в тёплый плед, устроилась Мара. Надир занял место напротив, а Кристина и Эрик сидели рядом, плечом к плечу. Далия, проснувшаяся как раз к ужину, лежала в колыбели у камина и смотрела на огонь красными глазами-вишенками. Стол ломился от угощений. Утка, запечённый картофель с розмарином, яблочный пирог, орехи в меду, сыры, хлеб, и бутылка арманьяка от Надира, и бутылка старого бордо, которую Эрик принёс из своих подземных запасов. — Я хочу сказать тост, — произнёс Густав, поднимаясь. Все замолчали. Он обвёл взглядом стол — дочь, вампира, перса, вампиршу, младенца в колыбели, — и в его глазах блеснуло что-то, чего Кристина не видела со времён своего детства. — Год назад, — начал он, — я сидел в этом же доме один. Жена умерла двадцать лет назад. Дочь была хористкой, которую никто не замечал. Вампиров я ненавидел, людей сторонился, а праздники считал пустой тратой времени. — Он помолчал. — Сегодня за этим столом сидят шестеро. Один из них — персидский учёный, который знает о магии больше, чем я — о скрипке. Двое — вампиры, которых я, старый охотник, называю друзьями. Одна — моя дочь, которая выросла и выбрала свой путь, пусть даже этот путь ведёт в подземелье. И одна — младенец, которому суждено стать легендой. — Он поднял бокал. — Я не знаю, что будет дальше. Но сегодня я хочу выпить за семью. За ту семью, которую мы построили — странную, невозможную, но настоящую. С Рождеством. — С Рождеством! — подхватили все. Кристина украдкой смахнула слезу. Эрик, сидевший рядом, нашёл под столом её руку и сжал. Ужин прошёл шумно и весело. Густав рассказывал охотничьи байки, Надир — персидские сказки, а Мара, разомлев от вина (которое вампиры могли пить, хоть и не нуждались в пище), поведала историю о том, как триста лет назад случайно напугала французского посла в Венеции. — Он выпрыгнул в окно! — смеялась она. — Прямо в канал! А я всего лишь хотела спросить дорогу! Далия, накормленная и довольная, гулила в колыбели, пуская крошечные пузыри. Кристина брала её на руки, и младенец немедленно засыпал, пригревшись. После ужина, когда Густав и Мара устроились у камина, а Надир настраивал старую лютню, которую принёс с собой, Эрик отвёл Кристину в сторону. — Помнишь, я говорил о подарке? — тихо спросил он. — Помню. — Тогда слушай. Он не стал опускаться на одно колено — он не был рыцарем из куртуазных романов. Он просто взял её руки в свои, холодные и бледные, и заглянул в глаза так, словно она была единственным живым существом во вселенной. — Кристина Даэ, — произнёс он. — Я прожил четыре тысячи лет. Я строил дворцы для царей, писал музыку, которую никто не слышал, убивал и был убит. Я думал, что проклят навечно и что моё сердце не способно любить. Потом я услышал твой голос. Ты разбудила меня от столетнего сна. Ты научила меня тому, что даже чудовище может быть любимым. И теперь я прошу тебя: стань моей женой. Она не ответила — слова застряли в горле. Вместо этого она сняла с его лица маску и поцеловала его — долго, нежно, так, что Мара тихо ахнула, а Густав поспешно отвернулся, делая вид, что занят камином. — Это «да»? — прошептал Эрик, когда она отстранилась. — Это «да», — ответила она. — Тысячу раз «да». Надир, не прерывая игры на лютне, заметил: — Я знал, что этим кончится. — Все знали, — добавила Мара, улыбаясь. — Я не знал, — буркнул Густав. — Но я уже ничему не удивляюсь. Он подошёл к Эрику и неожиданно протянул ему руку. Вампир, помедлив, пожал её. — Если ты обидишь её, — сказал Густав, — я всё ещё знаю, где лежит мой серебряный кинжал. — Не обижу, — ответил Эрик. — Тогда добро пожаловать в семью. Окончательно. Кристина обняла отца, потом Эрика, потом Мару, и даже Надира, который отложил лютню и с достоинством принял объятие. Далия, проснувшаяся от шума, запищала, и её тоже включили в общий круг. В камине горел огонь. За окном падал снег. В доме Густава Даэ, где ещё год назад жили только ненависть и одиночество, теперь звучали смех, музыка и тихий вампирский лепет младенца. Это было странное Рождество. Но для всех, кто сидел за этим столом, — лучшее за всю их долгую или короткую жизнь.