Музыка и Кровь

На следующий день Далия спустилась в подземелье. Она не была здесь несколько месяцев — с тех пор как Эрик перевёз большую часть книг и нот в дом на улице Скриба. Но кое-что осталось. Личная библиотека Надира, которую перс хранил в одном из боковых гротов, до сих пор содержала фолианты, не предназначенные для посторонних глаз. Трактаты по вампирской генеалогии, хроники клановых войн, реестры рождённых — всё, что Надир собирал веками в надежде найти формулу бессмертия, а нашёл лишь знание. Далия зажгла свечи и принялась за поиски. Прошло несколько часов. Она перерыла десятки книг и свитков, прежде чем наткнулась на то, что искала. Пожелтевший манускрипт на латыни, озаглавленный «Genealogia Sanguinis Antiqui» — «Генеалогия Древней Крови». Один из тех текстов, что Надир вывез из Персии ещё в прошлом веке. Далия осторожно перевернула хрупкую страницу и замерла. Раздел, посвящённый Восточной Европе, содержал подраздел: «De Stirpe Valachorum» — «О роде валашском». И там, среди перечисления древних вампирских родов, значилось имя, от которого у неё перехватило дыхание. Рациу. Рождённый род, восходящий к одному из Девятерых. Основан в Дакии во втором веке от Воплощения Лилит. Последний известный представитель — Люциан Рациу, рождённый вампир, наследник крови. Род уничтожен в войне с Османской империей в XIII веке от Рождества Христова. Все представители истреблены. Саркофаги разорены. Кровь пресеклась. Далия перечитала последнюю фразу дважды. «Все представители истреблены». И всё же он стоял перед ней вчера — живой, улыбающийся, поющий колыбельные на румынском. Как ему удалось выжить? Она перевернула страницу и нашла примечание, сделанное более поздним почерком — вероятно, самим Надиром: «По непроверенным данным, младший сын рода Рациу, имя не установлено, избежал гибели и погрузился в добровольное оцепенение в склепе под развалинами храма в горах Трансильвании. Срок оцепенения — не менее тысячи лет. Пробуждение возможно только при внешнем вмешательстве. Иных сведений нет». Добровольное оцепенение. Тысяча лет. Пробуждение при внешнем вмешательстве. Далия откинулась на спинку стула и уставилась в каменный потолок. Кто-то пробудил его. Кто-то нашёл склеп, разбудил древнего вампира и, вероятно, дал ему задание. Но какое? И почему он в Париже? Она вспомнила его лицо, когда он смотрел на неё в коридоре Оперы. Вспомнила, как его рука дрогнула, когда он протягивал ей пузырёк с кровью. Вспомнила его голос: «Я могу петь вам каждый день». Вспомнила его укус — лёгкий, дразнящий, почти нежный. Он был послан убить её? Или он сам не знал, зачем здесь? Она закрыла книгу. Нужно было рассказать отцу. Но она не могла. Пока не могла. Сначала она должна понять, кто такой Люциан Рациу на самом деле. И почему от одного его имени внутри неё что-то теплеет. В нескольких милях от дома Густава Даэ, в элегантных апартаментах на втором этаже здания, примыкавшего к Опере, Люциан Рациу сидел в кресле у камина. Огонь он не зажёг — вампиры не мёрзнут, а свет камина мешал его чувствительным глазам. В комнате горела лишь одинокая свеча на столике, и в её неверном свете румынский вампир казался вырезанным из мрамора: бледное лицо, тёмные волосы, красные очки, поблёскивающие в полумраке. Он держал в руке хрустальный бокал с тёплой кровью и смотрел в стену невидящим взглядом. — Далия, — произнёс он тихо, пробуя имя. — Да-ли-я. На его губах появилась улыбка — мягкая, почти мечтательная. Он повторил имя ещё раз, медленнее, растягивая слоги, как дорогое вино на языке. Странное чувство. Совершенно новое. За две тысячи лет он испытывал многое. Голод, ярость, боль, торжество. Он знал, что такое страсть — вампиры его рода были подвержены сильным эмоциям, это было их проклятием и даром. Он знал, что такое ненависть — он носил её в себе веками, как тлеющий уголь. Но это... это было другое. Когда он смотрел на неё, ему хотелось улыбаться. Когда она рычала на него, ему хотелось рассмеяться. Когда она пила его кровь, он чувствовал что-то, чему не находилось названия. Что-то тёплое. Что-то живое. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, обращаясь к отсутствующей Далии, — что ты со мной делаешь. Он не хотел её покорности. Покорных женщин у него было достаточно — за две тысячи лет. Наложницы в гаремах османских султанов, куртизанки при европейских дворах, смертные и вампирши — все они смотрели на него с обожанием или страхом, все они были готовы на всё по первому слову. Скука. Смертельная, бесконечная скука. А Далия... Далия даже имя своё назвала не сразу. Она рычала, когда он целовал ей руку. Она отказывалась от его песен, но слушала их затаив дыхание. Она не доверяла ему — и это делало её доверие единственной наградой, которая имела значение. Он хотел, чтобы она нуждалась в нём. Не боялась, не подчинялась — нуждалась. Хотела его. Любила его. Чтобы однажды она проснулась и поняла, что не представляет своей жизни без него. И тогда он свернёт для неё горы. Осушит моря. Уничтожит любого, кто посмеет ей угрожать. А если она его отвергнет... Люциан помрачнел. Бокал в его руке дрогнул. Если она его отвергнет — он потопит в этих морях и погребёт под горами весь мир. Он знал, что это безумие. Знал, что вампиры его рода были склонны к одержимости. Но он не мог иначе. За две тысячи лет он впервые почувствовал, что жива не только его плоть, но и душа. И он не собирался терять это чувство. В дверь постучали. Люциан моргнул, возвращаясь к реальности. Поставил бокал на столик, поправил очки и принял свою обычную позу — расслабленную, почти ленивую. — Войдите. Дверь отворилась, и в комнату скользнул молодой вампир. На вид ему было лет двадцать, но Люциан знал, что ему едва минуло пять. Он обратил его сам — не из милости, а из практических соображений: нужен был слуга, которому не нужно платить и который не задаёт вопросов. Кровь парня, слитая почти полностью в банки для личной коллекции Люциана, заменила ему деньги. Обращение стало наградой — или наказанием, с какой стороны посмотреть. — Господин, — вампир поклонился, протягивая запечатанный конверт. — Письмо из Лондона. Люциан взял конверт. На восковой печати красовался герб Ноблеменов — скрещённые мечи над каплей крови. Он сломал печать, развернул письмо и пробежал глазами по строкам. Эдгар. Жалкий узурпатор, который даже свой трон удержать не может без помощи древних артефактов и наёмных убийц. Он напоминал Люциану о «долге», о «задании», о «двух годах», данных на уничтожение Далии. Требовал отчёта. Требовал подтверждения, что «цель» скоро будет ликвидирована. — «Напоминаю о нашей договорённости», — прочитал Люциан вслух с откровенным презрением. — «Срок, отведённый вам, сокращается. Если за полгода вы не предоставите доказательств устранения цели, я буду вынужден принять иные меры». Он расхохотался. Слуга вздрогнул. — Иные меры! — Люциан скомкал письмо в кулаке. — Этот пятисотлетний мальчишка смеет мне угрожать? Мне? Я видел гибель своего рода, я лежал в саркофаге тысячу лет, я старше его прадеда в четыре раза! И он будет диктовать мне условия? Он разжал ладонь. Скомканное письмо вспыхнуло алым пламенем и за секунду обратилось в пепел. Магия крови — древняя, почти забытая, одна из тех, что были доступны лишь рождённым вампирам. — Что передать гонцу, господин? — тихо спросил слуга. — Ничего. Пусть возвращается в Лондон и расскажет Эдгару, что я работаю. — Люциан улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго. — А если он спросит подробности, скажи, что цель обнаружена и я вхожу в контакт. Это даже не будет ложью. Слуга поклонился и вышел. Люциан остался один. Он подошёл к дивану — массивному, обитому тёмно-зелёным бархатом, — наклонился и нажал потайной рычаг. Дно дивана отъехало в сторону, открывая узкое пространство, где помещался длинный чёрный гроб с серебряными рунами по бокам. Настоящий саркофаг, привезённый из Трансильвании, — его собственный, тот самый, в котором он проспал тысячу лет. Он лёг в гроб и закрыл крышку. Тьма сомкнулась вокруг него — привычная, успокаивающая. Эдгар хотел, чтобы он убил Далию. Эдгар думал, что Люциан — его оружие, его послушный инструмент. Как же он ошибался. Люциан не собирался убивать девушку с красными глазами. Он собирался сделать её своей. А что касается Эдгара — ну, у вечности впереди было достаточно времени, чтобы нанести визит в Лондон и объяснить зарвавшемуся мальчишке, что бывает с теми, кто пытается командовать древними. Он закрыл глаза. Перед его мысленным взором встало лицо Далии — бледное, надменное, с этими невозможными красными глазами, которые смотрели на него без страха. — Далия, — прошептал он в темноту гроба. — Спокойной ночи, цветочек. И впервые за две тысячи лет он заснул с улыбкой.